Кир Луковкин - В паутине

Но мужик только ухмылялся:

— Ешь и пей!

Паук ел и пил, а хозяин подкладывал ему еще гарнира. Вскоре Паук застонал:

— Я больше не могу! Спасибо, очень вкусно.

— Отлично, — заключил мужик, — Ты сыт. Но хочешь еще.

Паука мучила отрыжка.

— Да, — выдавил он.

— Посмотри, что ты съел.

На тарелке лежали шнурки, фантики из-под конфет, размокшие сигаретные фильтры и бог знает что еще. Паука замутило.

— Неужели тебе это казалось вкусным? А что же ты тогда пил?

— Вроде сок… — прохрипел Паук.

— Машинное масло!

Паука стошнило в раковину. Рвало его долго и мучительно, со всеми подробностями, о которых говорить не стоит.

— Ты отравил меня! — завопил он фальцетом, утираясь.

Мужик меланхолично грыз семечки.

— Ты сам себя отравил.

Паук вне себя от злости, он готов порвать старого козла на куски, его переполняет ярость.

— Ну, положим, ударишь ты меня. А дальше что? Зарежешь? Труп — в подвал. Пойдешь по дороге, прошагаешь два дня без отдыха и воды, и через 50 миль тебя, ослабевшего, подберет патруль, отвезут в каталажку, просидишь там пару-тройку месяцев с мексиканцами и камбоджийцами как злостный бродяга, испытаешь на себе все прелести тюремной жизни, и депортируют тебя грузовым самолетом обратно на историческую родину.

— Зачем ты это сделал?

— Что сделал?

— Накормил меня этой дрянью, вот что!! — заорал побагровевший Паук, — Урод!!

— Помнится, ты не отказывался от добавки.

— Ты меня загипнотизировал, чертов старик!

— Нет. Я всего лишь дал тебе то, что ты просил.

— Я не просил еду….Я, — Паук осекся, — Я вообще не просил еду.

Мужик приканчивает последнюю семечку и одним движением руки смахивает шелуху на пол. Едва кожурки дотрагиваются до дощатой поверхности, они превращаются в тараканов, которые стремительно убегают через щель во входной двери.

У Паука отвисает челюсть.

— Ты кто?

Мужик идет в соседнюю комнату, где обнаруживается холодильник марки "Зил", и спрашивает:

— Пивка хочешь?

— Издевается еще, — тоскливо вздыхает Паук.

— Не бойся, оно-то настоящее, — смеется мужик и сует ему запотевшую банку, без названия, просто алюминий, отворяет дверь и садится на крыльцо, прямо на ступеньки.

— Ладно, победил, — и Паук неохотно приземляется рядом.

— То-то.

Некоторое время пьют молча. Вечер сменяет день, по небу плывут облачка, тучные коровы валяются на лужайке.

— Я это….погорячился.

— Бывает.

Мужик выуживает откуда-то обшарпанный кассетный магнитофон, нажимает кнопку, во чреве проигрывателя что-то трещит, потом по окрестностям разносится музыка. Паук слушает и ему определенно нравится то, что он слышит.

— Я закоренелый битник, — говорит мужик.

— Мои соболезнования, — говорит Паук, — А который сейчас час?

— Вторая половина двадцатого века. Да ты не торопись, успеешь. Не обижайся на меня, парень. На правду не обижаются, особенно если тебя тошнит ложью. Здесь нет никаких шоу, администраций и городов. И деньги мне твои не нужны, сожги свои деньги, переплавь их. Зачем тебе посольство? Зачем тебе звонить домой, ведь твои родители думают, что их сын на вечеринке.

Потом добавил:

— Вот дорога. Куда она ведет, я не знаю, но иногда по ней проезжают машины, и люди останавливаются, чтобы напиться, и я даю им воду, и они, наполненные новыми силами, благодарят меня, едут дальше, да, они благодарят меня за мою воду, которую я беру в своем колодце, что на пустыре у заднего двора. Правда, все они едут почему-то влево, — и мужик кивнул в сторону заката, — а обратно никого. Много людей. Много разных людей, мужчины и женщины, одиночки и целые семейства. Один раз автобус школьный проехал, желтый, с ребятишками. Другой раз — полк солдат.

— Это я, значит, один такой из поля пришел? — спрашивает Паук.

— Ты-то? Не-ет, — засмеялся мужик, — Каждый день вас тут, как капусту с грядки собираю.

Паук не знал, что тут сказать и уставился в свою банку, растерянно поболтав содержимым.

— Этикетки нет. Подозрительно.

— Зачем тебе этикетка?

— Ну, чтобы знать…

— Что знать. Ты не на форму смотри, а на содержимое. Забей, говорю, на город, на машины и на телефон. Это не главное.

— А что же главное? — ехидно спрашивает Паук.

— Посмотри вокруг и поймешь.

— На что тут смотреть? Коровы вон одни да деревья.

Мужик крякнул с досады, поставил пустую банку на пол, привалился к косяку.

— Я тоже так рассуждал когда-то. Но, видя весь этот людской поток со стороны, начинаешь мыслить иначе. Я много думаю о дороге. О ее назначении.

— Вы фермер?

— Пожалуй, да. Вот для чего существуют дороги. Чтобы попасть из одного пункта, — отправления, — в другой пункт — назначения. Из А в В. из В в С. Дорога как время. Стоит с нее свернуть и ты оказываешься вне истории, история шествует мимо тебя.

— А как вы сюда попали? Вы здесь родились.

— Долгая история. Нет, я не местный, я родился на противоположном конце земного шара в зажиточной европейской семье. Я стартовал как представитель среднего класса, родители прочили мне университет и место в банке, я был бы классический яппи — "белый воротничок", с квартирой, машиной, в дорогом французском костюме, с женщиной из высшего общества.

Я вырос, проучился пару курсов, жил растительной жизнью, пока в эту самую жизнь не вошел рок. Я стал хиппарем, спелся с шайкой таких же придурков, прогуливал занятия, нюхал кокс, меня пару раз сажали за решетку, но потом отпускали под залог. Я был глуп и безрассуден. Мать и отец предъявили мне ультиматум: либо возвращаешься к прежней жизни, либо иди попрошайничать, но помощи от нас не жди. И я их послал, я написал прощальное письмо, снял деньги со счета, отложенные на оплату старших курсов, и умотал вместе со своей подружкой Мелиссой за океан. Два года мы снимали каморку в трущобах города Нью-Йорк, я подрабатывал грузчиком и посудомойкой, Мелисса продавала уцененные шмотки в комиссионном магазине. Иногда я набирал номер родичей, говорил, что все хорошо, на самом деле удостоверяясь, не помер ли кто из них раньше срока.

Потом она связалась со здешней мафией и серьезно подсела на наркоту. Она стала агрессивной и грубой. Однажды она ввалилась домой под кайфом и потребовала у меня деньги, много денег. Мы еле концы с концами сводили, и когда она получила отказ, разразилась страшными ругательствами. Я понял, что потерял ее, навсегда. В ту же ночь собрал чемоданы и уехал на попутке в Лос-Анджелес…

Пауку стало тепло, расхотелось бежать в город.