Юрий Шпаков - Один процент риска (сборник)

Из осторожности я сразу же частично демонтировал установку — с таким расчетом, чтобы никто посторонний не понял принцип ее работы. Но все во мне пело и ликовало, и трудно было сдержать радость. Ночью я рассказал обо всем Дженни.

Сейчас я понимаю, что не имел права посвящать в свою тайну даже жену. Накануне моего ареста Дженни призналась: она шепнула подруге о том, что я научился делать сколько угодно золота. Подруга была дочерью Фелтона — одного из самых богатых людей в нашей стране. Я не сомневаюсь, что именно его люди установили в отцовской машине магнитофон, который и записал тот роковой разговор… Но об этом после.

Поглощенный мыслями о самом факте открытия, как-то не задумывался над простым и естественным вопросом: а как же можно будет использовать его результаты. Мне грезились фантастические золотые дворцы и гигантская скульптура, символ Справедливости, отлитая из драгоценного металла, всеобщее благоденствие. Но все это было подернуто розовой дымкой неопределенности. В чисто практических делах я был весьма слаб.

Вполне понятно, что пришлось обратиться за деловым советом к отцу. Наши отношения не были очень теплыми: это началось еще со времени моей женитьбы, когда своим выбором я нарушил какую-то далеко идущую его комбинацию. А после недавней крупной ссоры я совсем перестал бывать в отцовском доме. Но теперь мне необходимо было получить помощь. Я не хотел открываться хозяевам концерна, чтобы не потерять монополии на свое открытие, и не решался обращаться в бюро патентов. А такой опытный бизнесмен, как отец, закаленный в биржевых битвах, мог подать мне мысль.

Отец садился в машину, когда я подъехал к его дому. С первого взгляда он понял, что меня привело к нему какое-то важное событие, и молча кивнул на место рядом с собой.

Коротко, не вдаваясь в технические подробности, я рассказал о своем открытии. Отец поверил безоговорочно — он хорошо знал меня. Мало сказать, что мое сообщение поразило его. Нет, он был оглушен, потрясен, вывернут наизнанку. Сухой и практичный делец, способный, подобно герою О’Генри, забыть о дне собственной свадьбы, тогда он походил на человека, впервые в жизни попавшего на кэтч.

— Мой мальчик! — прохрипел он наконец. — Ты сам не понимаешь, что сделал! Мы же схватим за глотку весь мир!

И он тут же развил передо мной дерзкий план, мгновенно родившийся в его воспаленном воображении. Я должен немедленно бросить лабораторию, затем мы построим свою установку по выработке золота. Работы будут проходить в полной тайне. Когда удастся наладить производство, он начинает крупную биржевую игру. Я не понял подробностей его плана — тонкости финансовых операций не для меня, — но дело сводилось к тому, что должна начаться колоссальная паника, и мы зарабатываем на ней столько, что сможем подчинить себе крупнейшие монополии. В этой игре ставкой будут миллиарды, а проигрыш для нас невозможен.

Не знаю, насколько реальными были замыслы отца. Но мне они не очень понравились. Биржевая паника — это неизбежное разорение тысяч мелких держателей акций, волна самоубийств, массовое безумие. Я вовсе не собирался выпускать духа из бутылки. Я мечтал о славе и всеобщей благодарности, а мне предлагалось стать соучастником преступления.

Мы крупно поспорили в тот раз. Я наговорил отцу немало дерзостей, он отвечал мне тем же. Но в конце концов он почти убедил меня…

А дальше события развернулись с кинематографической быстротой. До сих пор я не могу отделаться от нелепой мысли, что явлюсь зрителем бездарного детективного фильма, одного из тех, что давно набили оскомину. Но тем-то и страшна наша действительность, что за внешними приемами голливудского боевика скрыты тайные пружины, на которые нажимает рука Его Величества Капитала…

Мрачному фарсу, героем которого я сделался, предшествовал пролог. Гёте начинает своего бессмертного «Фауста» прологом на небесах, в котором высшие силы заранее расписывают будущие события. Такой же совета несомненно, происходил и на нашем деловом Олимпе. По понятным причинам мне приходится лишь догадываться о содержании сверхсекретного разговора, но я представляю малейшие его детали настолько ярко, словно сам был непосредственным участником этого совещания…

…Небольшой уютный кабинет. Деловая обстановка. Окна скрыты тяжелыми портьерами. В глубоких креслам полулежат безукоризненно одетые люди. Их человек пять — шесть, но любой из них стоит больше, чем несколько миллионов средних граждан, вместе взятых. На столе — магнитофон, вращаются его катушки. Приглушенно, но четко звучат голоса — мой и отцовский.

Джентльмены обладают завидной выдержкой. Он выслушивают диалог без единой реплики. А когда конец ленты с визгом вырывается на свободу и аппарат выключается наступает тишина. Джентльмены размышляют…

— Мои люди следят за каждым шагом Стоунов, — говорит Фелтон. — Есть основания предполагать, что работы по производству золота начнутся не раньше, чем через месяц. Стоун-младший, очевидно, не думает повторить опыт на лабораторной установке, которую он сейчас разобрал полностью.

— Дело надо решить в ближайшие два — три дня, — замечает один из присутствующих. — Ждать невозможно!

— Есть ли надежды договориться со Стоуном-старшим? — спрашивает молодой человек с постным лицом баптистского проповедника.

— Никаких, — отвечает Фелтон. — Он упрям, как бык, и готов на любой риск. Пытаться склонить его разумному решению пустая трата времени.

Джентльмены высказывают свои мысли. Мнение общее. Изобретением надо завладеть как можно быстрее.

— Не согласен, — решительно говорит молодой человек. К его словам прислушиваются. Это понятно: имени молодого человека и его братьев называются одними из первых, когда начинают перечислять самых богатых людей.

— Я против, — повторяет он. — Представьте, господа, что секрет получения золота в наших руках. Материалы убраны в надежные сейфы. И что же? Начнутся взаимные подозрения, распри, нарушится деловая основа наших взаимоотношений. Больше того: мы перегрыземся, как пауки в банке. Пока существует реальная угроза золотому паритету, ни один из нас не сможет спать спокойно.

— И что же вы предлагаете? — спрашивает кто-то.

— Богопротивное изобретение должно погибнуть! — отчеканивает молодой человек. — Погибнуть и никогда больше не возродиться. Мне дорог мой покой, господа.

— Значит, оба Стоуна…

— Господь не допустит, чтобы рухнула основа основ. Мы должны смириться с любыми жертвами во славу его.

Джентльмены согласно склоняют головы.

— Аминь! — ударом топора падает последнее слово молодого человека…