Роберт Рид - «Если», 2004 № 06

Старик потянулся за фотографией. Лиза поспешно вернула ее хозяину.

— Я не совсем понял, о чем вы сейчас говорили, но вы явно с кем-то путаете нашего Джошуа. — Он бережно пристроил венок на прежнее место. — Я бы не назвал нашего мальчика главой секты. Кроме того, тот человек был убит тридцать с чем-то лет назад, я правильно понял? А Джошуа сейчас жив, здоров и даже неплохо обеспечен. Какое-то время назад, когда мы нуждались, он присылал нам деньги. Но это было давно. Сейчас нам мало что нужно…

Старуха, бесшумно сидевшая в углу комнаты (мы даже забыли о ней), могла видеть движения его губ. Она вдруг резко выпрямилась, и руки ее быстро заходили в воздухе — слова на языке жестов.

Старик кивнул, видимо, принимая доводы супруги.

— Вы уж извините, но у нее свое мнение на этот счет. В каком-то смысле нашего сына действительно можно назвать главой… общины, причем очень обширной. Он занимается… ну, скажем, целительством — не знаю, как это точнее назвать. Его сторонники утверждают, что он буквально творит чудеса. Не знаю… Но он, конечно, и в самом деле совершенно необычный человек.

Его жена, стоя напротив, неотрывно читала по губам. Сделав несколько жестов, она снова вступила в разговор.

— Она говорит, что он Мессия. И люди нового тысячелетия убедятся в этом, — перевел старик. — Насколько я знаю, многие разделяют это мнение. Из тех, кто считает Джошуа святым…

Старик поправил вырезку из «Newsweek», так что фотопортрет теперь снова висел абсолютно ровно.

— Может быть, — согласился он, — все может быть… Во всяком случае я не спорю.

Он бросил еще один взгляд на фотографию в круглой рамке венка.

— У меня нет собственного мнения по этому поводу. Возможно, будь он моим сыном… Но он не мой сын. А в детстве, когда он рос в нашем доме… ну что я могу сказать? Тогда он был таким же, как и все остальные мальчишки.

Старик (только сейчас я подумал, что до сих пор не знаю ни его имени, ни фамилии) опустился было на диван — но ему тут же пришлось повернуться к глухонемой, возобновившей жестикуляцию.

— Хорошо, хорошо! — ответил он ей с заметным раздражением.

— Я им это уже рассказал!

Но женщина продолжала свою бурную «речь», и он со вздохом повиновался:

— Сами мы выросли здесь: этот замок тогда еще стоял. Когда я вернулся с войны, наших родителей уже не было в живых. Ее отец работал у старого графа секретарем; он погиб в Северной Африке. Мать служила здесь кухаркой и умерла незадолго до конца войны от рака легких. Да, во время войны тоже умирали от рака… Мой отец был тут садовником — он пропал без вести в России; мама, возможно, даже уцелела — она вроде бы должна была оказаться в американской зоне. Но с тех пор она не давала о себе знать.

Он закашлялся, прикрывая рот ладонью.

— В общем, мы остались одни. А ведь в документах должен быть указан отец ребенка — ну так почему бы не я? Мы ведь не чужие друг другу люди… Она вот-вот должна была родить: я вернулся через девять месяцев… вот и у нее — почти девять месяцев…

Кашель трепал его. Одной рукой он вцепился в подлокотник дивана, второй все еще пытался прикрывать рот. И, словно пытаясь успеть, говорил, не обращая внимания на спазмы:

— Ну, беременна. За время войны бывали вещи и похуже… Беременна от того неизвестного — понимаете? Того, которого майор располагавшейся здесь части…

Кашель прекратился.

— …приказал расстрелять, — закончил он совершенно обыденным голосом.

Мы молчали.

— …А она все видела. Видела расстрел, видела, как труп положили в «лендровер», закатили в сарай, облили бензином… Чтобы — никаких следов. Пепел и спекшиеся листы металла…

Он снова зашелся в кашле, все-таки пытаясь пробиться сквозь него словами рассказа. Но старуха сделала какой-то знак — и он прекратил эти попытки.

(Впоследствии Оппенгеймер, встряхнувшись, мобилизовал свой профессиональный подход — и авторитетно заявил, что при таких обстоятельствах бурный кашель, мешающий говорить, означает психологическое несогласие с оглашаемой версией, внутреннее сомнение в ней.)

— …Он был для нее как посланец небесный. — Приступ миновал, и теперь старик снова говорил самым обычным голосом, даже с некоторой иронией. — Весь в белом: в белом костюме, на белой машине невиданной красоты. Бог из белой машины. И говорил о вещах поистине небесной сладости: о том, что вот-вот закончится эта страшная война и дальше все будет не то чтобы совсем хорошо, но гораздо лучше, чем сейчас… Довольно опасные слова именно в те дни, вы не находите? Конечно, если думать не о том, чтобы вскружить голову шестнадцатилетней девчонке…

Он снова закашлялся. Достал из кармана носовой платок, вытер губы.

— …Потом, когда все кончилось, они собрались на совещание в одной из комнат замка — почти все офицеры, которые были здесь, и армейские, и эсэсовцы. А солдатам не было приказано обращать на нее какое-то особое внимание. Ну, в те дни солдаты вообще уже не знали, на что им обращать внимание. И вот… Бензин у них еще оставался, не так его много и требуется, чтобы сжечь автомобиль. А мы, конечно, с детства знали тут все лазейки и потайные ходы. Она затащила в помещение над складом боеприпасов — тут был большой склад боеприпасов — две канистры, разожгла костер так, чтобы огонь вскоре добрался до них… Был взрыв. Был очень сильный взрыв. Она не думает, чтобы кто-нибудь из них уцелел.

Мы все невольно посмотрели в окно. Багряные руины замка высились искалеченной громадой.

…Я обгонял группу за группой — они растянулись вдоль дороги, измученные, удивленно оглядывающиеся на свет моих фар.

Бундесверовские учения? Никогда их не проводили в нашей округе, тут и военного полигона-то нет.

— Выключи свет! — крикнул мне кто-то из них.

Этот крик словно эхом передавался вдоль цепи групп, мимо которой я проезжал. Но видимость по-прежнему оставалась отвратительной — и я не хотел свалиться в кювет или, чего доброго, налететь на кого-то из этих измученных людей.

Однако на нынешних юношей бундесверовского розлива эти люди совсем не походили: многие из них были небриты, иные — в повязках, местами окровавленных, а кое-кто и прихрамывал, опираясь на импровизированные костыли. Но строй все держали четко.

Кино здесь, что ли, снимают?

Точно: массовка для исторического фильма! Достаточно взглянуть на каски времен второй, мировой.

И все-таки — куда и откуда они идут?

Проще всего было, притормозив, задать вопрос кому-нибудь из них — но я почему-то не рискнул так поступить. Вообще, у меня сейчас была единственная цель: как можно скорее выбраться из этого странного и страшноватого места.