Виталий Забирко - Ловля млечника на живца

Тхэн наконец оставил меня в покое и теперь бежал впереди каравана, неутомимо прыгая с камня на камень. Его босые ноги так и мелькали, с одинаковым усилием отталкиваясь как от гладких валунов, так и от остроугольных камней свежих осыпей. В одном месте он прыгнул на столь острый скол кварца, что, как мне показалось, край камня по щиколотку пропорол его ногу. Но Тхэн словно не заметил этого, продолжая прыгать с той же сноровкой. Я вновь надел на глаза бинокуляры, но даже при сильном увеличении следов крови на камнях не обнаружил. Рассмотреть же в мельтешении ног, каким образом Тхэну удаётся не пораниться на острых камнях, мне не удавалось. Тогда я включил на бинокулярах запись изображения, заснял бег Тхэна, а затем прокрутил его с замедленной скоростью. Меня покоробило, когда я увидел, как острые грани камней вонзаются в ступни Тхэна, причём пару раз проткнув их насквозь. Но, всмотревшись в его прыжки и даже застопорив кадр, на котором была хорошо видна поверхность ступни, как раз после её очередного прокола насквозь, я ничего на ней не обнаружил! Да, пожалуй, его ноги могли дать сто очков вперёд бригомейским кроссовкам...

К полудню жара меня доконала. Не помогал и тонизирующий напиток, который я поглощал с методичностью Ниобе, хлеставшего вчера водку. Я впал в сумеречный транс безразличия и апатии. Окружающий монотонный пейзаж слился в глазах в однообразное серое марево, пышущее жарой, а русло реки превратилось в жерло туннельной печи, по которому медленно сползал наш караван. Мысли спеклись в единый ком бесконечного ожидания прохлады. Наверное, нечто подобное испытывают бедуины, пересекая пустыню на своих дромадерах.

Вышел я из этого транса только под вечер, когда мы наконец покинули предгорье и выбрались на равнину. Появившийся горячий ветерок мгновенно высушил пропитавшуюся потом одежду, и те секунды прохлады, которые я испытал при испарении с рубашки пота, привели меня в чувство.

Перед нами расстилалась бескрайняя глинистая равнина, поросшая пучками редкой остролистой травы. Река, подпитавшись в предгорье ручьями, стала шире, но, выйдя на простор, успокоилась. Но по-прежнему воды её были мутны, и потому извивающееся по равнине русло больше походило на гладкую искусственную дорогу, чем на реку.

- Стоп! - приказал я Тхэну. - Здесь мы устроимся на ночлег.

Поскольку днём пиренские насекомые впадали в спячку, я собирался ловить их по утрам и вечерам, а днём идти вдоль русла Нунхэн.

Чувствовал я себя окончательно разбитым. Но всё же нашёл силы, пока Тхэн развьючивал долгоносов, собрать фильтрующий насос и искупаться под его струей прямо в одежде. Душ из чистой тёплой воды освежил меня, и я ощутил себя почти человеком. Естественно, пока я купался, Тхэн прыгал вокруг меня и хохотал, будто присутствовал на цирковом представлении. Я окатил его водой из шланга, что вызвало у Тхэна бурю неуёмного восторга. Но когда я предложил ему искупаться, он категорически отказался. Чёрт поймёт их психологию!

- Сахим кушать хочет? - спросил Тхэн меня, когда я выключил насос.

- Да, приготовь чего-нибудь, - кивнул я.

Тхэн обрадовался, будто я щедро одарил его. Он залез по колено в реку, нагнулся и стал легонько похлопывать по воде ладонями. Я с интересом принялся наблюдать. Через минуту Тхэн прекратил шлёпать и тихо-тихо на одной унылой, свербящей в ушах ноте засвистел. А затем вдруг резко опустил руки в воду и одну за другой выбросил на берег пять крупных, как башмаки, панцирных многоножек, похожих на раков, только без клешней.

- Кушайте, сахим, - предложил Тхэн, выбираясь из воды.

Я посмотрел на копошащихся в траве многоножек, и меня невольно передёрнуло.

- Что, прямо живыми? - недоверчиво спросил я.

- Они так самые вкусные! - заверил меня Тхэн.

- Гм... А сварить их можно?

- Можно, - кивнул Тхэн, но лицо его при этом выразило неодобрение. - Но сырыми они вкуснее...

- Тогда вари, - не согласился я. - В рыжем тюке найдёшь котелок и печь. Печь - это такой белый металлический ящик с прозрачной крышкой. Как ею пользоваться потом покажу.

Тхэн собрал многоножек в охапку и, расстроенно качая головой, пошёл к тюкам. Не нравилось ему моё решение.

Я распаковал синий тюк и стал собирать автоматический сачок для ночной ловли крылатых насекомых. Установил на треноге пятиметровый шест со светильником, а затем долго настраивал гравитационную ловушку на классическую форму крыльев парусников. Как я уже говорил, остальные насекомые меня не интересовали. Пока я возился с настройкой ловушки, солнце скатилось к горизонту, воздух посвежел, и на свет божий из своих дневных убежищ начали выползать насекомые. Откуда-то потянуло дымком, и я оглянулся. Тхэн давно распаковал тюк, достал из него печь и котелок, но воспользоваться ими и не подумал. Развёл костёр и варил многоножек в глиняной плоской посудине. И откуда он её взял - ведь шёл налегке?

Я подошёл поближе. Четыре тоненьких прутика каким-то чудом поддерживали над костром глиняную чашу. Костёр жадно лизал прутики, но они стойко противостояли ему, словно были сделаны из металла. Я заглянул в чашу. Чистая прозрачная вода кипела ключом. А её откуда взял Тхэн? Если бы он включал фильтрующий насос, я бы слышал. Да и никогда он сам насосом пользоваться не станет...

- Сейчас будет готово, сахим, - улыбнулся Тхэн и стал бросать в кипяток многоножек. Они тут же покраснели, что раки. Нет, всё-таки много схожего у Пирены с Землёй.

Я сел на землю и тут почувствовал, насколько устал. Гудели ноги, болели все мышцы, отвыкшие от физических нагрузок. И саднила кожа на лице и открытых солнцу местах рук. Нет, она, как и уверял консул, не обгорела - действительно, в спектре Гангута ультрафиолета почти нет, - а просто стала дубеть от жары и ветра.

- Готово, сахим, - сказал Тхэн, спокойно опустил руку в чашу, достал многоножку и протянул её мне.

Я взял и чуть не обварился. Пока я перебрасывал с руки на руку горячую многоножку и дул на неё, Тхэн снова как ни в чём не бывало запустил руку в чашу, вытащил следующую многоножку и стал её есть. От многоножки валил пар, но Тхэн не обращал на это внимания, словно её температура была нормальной. Ел он многоножку не спеша, аккуратно, но всю подряд вместе с хитином и внутренностями.

Я не стал экспериментировать и следовать его примеру. Разлущил панцирь и осторожно попробовал мясо. По цвету и вкусу оно напоминало рачье, такое же сладковатое, белое, клейко-хрустящее. Довольно вкусно, хотя и несолено. Хорошо, что наши с пиренитами вкусовые ощущения совпадают. Но когда Тхэн протянул мне следующую многоножку, я достал соль и посолил.

- Будешь варить в следующий раз, - сказал я и бросил ему пакет приправы, - добавишь в воду щепотку соли и специй.