Сергей Герасимов - Разные рассказы

- Мне с тобой нравится, - сказал мальчик.

В пять сорок они зажгли и задули торт, мальчик улыбался и Старуха не стеснялась огромного количества свечей. Она даже пошутила насчет своего возраста. Весточку обвязали красным бантом и налили ей шампанского. Старуха ощущала в груди сразу несколько совершенно новых чувств: во-первых, её не оставляла тяга к самопожертвованию; во-вторых, она ревновала мальчика к каждой вещи, к которой он прикасался; в-третьих, до жути хотелось быть откровенной и рассказывать о себе такое, что скрываешь даже от себя; в четвертых, в ней сквозила странная печаль обреченности. Каждое из новых чувств просилось на бумагу, стремилось стать стихом.

- Пообещай, - сказала она, - что ты никому не станешь улыбаться так, как ты сегодня улыбался мне.

Еще вчера она была слишком деревянной, чтобы сказать подобную глупость.

Уезжая на поэтический вечер, она привычно заперла мальчика в подвале. В этот раз она оставила с ним Весточку, для компании.

Машина плыла сквозь вечереющий город. Старуха сидела на заднем сиденьи и смотрела на пальцы шофера. Ей очень хотелось поцеловать эти пальцы и она знала, что сейчас вполне способна на такое. Ей приходилось сдерживать себя. В полусознании струились полустихи и воплощались в прекрасные строфы.

Старшешкольная графоманка уже окончила школу с похвальной грамотой по литературе и превратилась в непристроенную выпускницу с толстыми щеками и глазами фанатки. Она что-то плела о Пушкине, но это больше не раздражало Старуху.

Она начала свой вечер сразу с новых стихов. Она забыла одну из строк и, вместо того, чтобы взглынуть на бумажку, вставила неожиданную строку, вынырнувшую из океана новых переживаний. Потом её понесло.

Она заговорила связными стихами, сбиваясь с верлибра на окаменело-классический ямб (пятистопный) и снова возвращалась к верлибру. Стихи были лиричны и непристойны.

Графоманка выпучила глаза и держала руки на весу, чтобы сразу захлопать, как только Старуха остановится. Но Старуха не останавливалась. Она уже излила на слушателей целую поэму; поэма плавно переростала в роман в стихах. Графоманка устала, опустила руки и смотрела в спинку крела, все более разочаровываясь в Пушкине. Ее графоманский мир рушился.

- А Старуха-то наша сошла с ума, - тихо сказал кто-то за спиной, - в её возрасте и сочинять такие стихи!

- Много вы понимаете! - ответила графоманка. - Наша Старуха - это новый Пушкин; и даже более того ваш Пушкин - это старая наша Старуха!

Голос за спиной спорить не стал.

В это время мальчик сидел на ступеньке и читал Верлена. Весточка прижалась к его ногам и тихо скулила, почти онемев от страха. Весточка чуяла крыс. А крысы чуяли Весточку. Фонарь стоял рядом и все двенадцать живых шнуров медленно ползли к нему, подбираясь с разных сторон. Сегодня фонарь светил тускло, потому что батарея была старой. Крысы гуляли по периметру и изучали обстановку.

Два живых шнура упали с полки на плечи мальчику. Еще один оказался у него на коленях. Мальчик не боялся акации потому что прывык к ней и знал, что она может медленно ползать. Чему только ни научишься, если хочешь выжить.

Одна из ветвей начала обвиваться вокруг его туловища, другая схватила за ноги. Мальчик пошевелился и понял, что не может вырваться: при каждом движении колючки впивались в тело. За долгие часы сидения в подвале он привык разговаривать с акацией как с человеком.

- Не дави меня так сильно, - сказал он, - ты больно колешься.

Одна из крыс свалилась с полки прямо на Весту и вцепилась в красный бантик. Веста заверещала и бросилась в темноту. Мальчик попробовал броситься за ней, но упал, опутанный акацией.

- Пусти меня, - сказал мальчик, - я должен помочь, иначе они её сьедят.

Веста верещала на самых высоких нотах. Она взвизгнула со смертельным отчаянием и захрипела. Послышался тихий писк многих голосков и тихий довольный топот сотен лапок. Крысы торжествовали.

Акация держала его всеми себлями; она даже уползла от фонаря.

- Спасибо, - сказал мальчик, - теперь можешь отпустить. Я уже не пойду туда, обещаю.

Хватка акации стала ослабевать. Мальчик отодвинул от себя стебли и положил их поближе к фонарю. Потом он встал и пошел к наружной двери, оставив фонарь акации. Немного хотелось плакать, совсем немного. Он не так уж сильно любил Весточку. Хотелось плакать от того, что чуть не погиб сам. Крысы шелестели у ног, но не трогали. Здесь у них не было перевеса в живой силе. Основная живая сила доедала Весточку.

Он услышал, как остановился автомобиль. Старушачьи шаги поспешили к подвалу. Дверь открылась и он упал в обьяния, такие же крепкие, как и обьятия акации. Старуха целовала его мокрыми губами.

- Они сьели Весту, - сказал мальчик.

- Кто? - удивилась Старуха.

- Крысы.

Старуха ещё не вполне оправилась от поэтического и любовного бреда. Она провела мальчика в комнату и налила два бокала.

- За мой успех!

И выпила. Мальчик стоял с опущенной головой. Старуха налила ещё бокал.

- За нашу любовь!.. Ты не будешь пить?

- Крысы, - сказал мальчик.

- Какие крысы?

- Из подвала. Они сьели Весту.

Старуха выронила бокал.

- Господи, они же могли сьесть и тебя!

Она обмерла, представив, что могла бы снова остаться одна в этом доме.

- Могли. Но меня спасла акация.

- Не говори глупостей.

- Она схватила меня и держала, пока они ели Весту. Если бы я побежал на помощь, они сьели бы и меня.

Он положил томик Верлена у зеркала.

- Ну и Бог с ней, - сказала Старуха, све равно она была старой, скоро бы сама умерла. Пойдем в спальню.

В спальне они повторили утреннюю процедуру с некоторыми приятными вариациями. Старуха легла на спину и смотрела в темный потолок.

- Я тебя люблю, - сказала она, - ты знаешь, что я тебя люблю?

- Я тоже, - ответил мальчик.

- Нет, - сказала Старуха, - ты не знаешь, что это. Ты не знаешь, как я тебя люблю. Как любит жизнь приговоренный к смерти. Как любят свободу сто тысяч джинов, запертых в одной бутылке. Как любят свет сто тысяч ослепленных. Ты не знаешь, что это такое.

- Она меня тоже любит, - сказал мальчик.

- Кто?

- Акация. Она меня тоже любит, иначе бы она меня не спасала.

Поэитческие сравнения замерзли у Старухи на языке.

- Ты говоришь - тоже?

- Да.

- Ты сравниваешь меня с деревом?

- Да, - сказал мальчик, - она совсем такая же как ты. Она тоже меня любит. И она такая же худая и длинная.

- А кого из нас ты любишь больше?

- Одинаково, - ответил мальчик, - потому что вы одинаковые.

Он скоро уснул.

Старуха долго лежала, глядя в потолок. Потом она осторожно встала, не разбудив мальчика, и пошла в чулан. Там она нашла две бутылки какой-то горючей жидкости, которая осталась ещё со времен отца. Если акацию нельзя срезать или выкопать, то сжечь её уж точно можно.