Чери Прист - Костотряс

— Но вы мне рассказывали про Чарли, — напомнила Брайар.

Ей не хотелось больше разговоров о Миннерихте — пока что. Даже звуки, из которых складывалось его имя, вызывали у нее непонятную тошноту. Она была совершенно уверена, что он не Левитикус, хотя и не могла поделиться с Люси причинами своей уверенности. Правда, это мало что меняло: если люди до сих пор верили в существование Леви, то этот человек мог сойти за его призрака.

— Ах да! — спохватилась Люси. — Итак, Гниль расползалась по улицам, и пора было спасаться бегством. Но приказ об эвакуации застал меня на рынке — я как раз закупала продукты, когда началась паника. А Чарли остался в баре. Мы с ним были женаты десять лет, и я не хотела его бросать, но полицейские со мной церемониться не стали — взяли и вышвырнули из города, как пьянчужку с тротуара.

Везде уже сооружали временные стены из брезента. Помогали они не очень, но все-таки помогали, так что рабочие трудились вовсю. При первой же возможности, как только прошла основная волна паники, я раздобыла маску, пробралась через заграждения и побежала к Чарли.

Но в «Ржавом люке» его было не видать. Бар казался пустым, окна — выломаны. Люди разбивали стекла и промышляли грабежом. Мне даже не верилось: воровать в такое время!

Зайдя внутрь, я начала его звать, пока он не откликнулся откуда-то из задней части дома. Тогда я перемахнула через прилавок, вломилась в кухню и увидела его на полу, всего истерзанного и залитого кровью. Кровь в основном была не его. Он застрелил троих трухляков, которые загнали его в угол — как волки оленя, вы же знакомы с их повадками, — и сидел теперь в компании трупов, но его сильно покусали. У Чарли отсутствовало ухо и часть ступни, а глотку ему наполовину вырвали.

Она вздохнула и еще разок прочистила горло.

— Он умирал… и обращался. Я не знала, что произойдет раньше. В ту пору мы совсем еще не изучили болезнь, так что я не побоялась к нему подойти. Чарли вяло покачивал головой, глаза у него высохли и стали желто-серого оттенка.

Я попыталась поднять его с пола — хотела дотащить до больницы. До чего же глупая мысль. К тому времени все улицы перегородили, и помощи было бы негде искать. И все-таки я поставила его на ноги. Он был не особенно крупный мужчина, ну а я не то чтобы карлица.

И тут он полез драться — почему, не знаю. Мне приятно думать, что он чуял близость конца и пытался меня оттолкнуть ради моего же блага. Только я не сдавалась, потому что решила его оттуда вытащить, и хоть умри. А он так же твердо был намерен остаться.

Сцепившись, мы рухнули у прилавка. Когда я опять подняла Чарли, с ним уже было кончено. Он начал постанывать и пускать слюни — яд, проникший в его тело через укусы, сделал свое дело.

Вот тогда-то все и случилось. Тогда он меня и цапнул.

Всего лишь прокусил большой палец — совсем неглубоко, но этого хватило. И я наконец поняла, что его больше нет, будто мало было пожелтевших глаз и запашка изо рта, как от дохлой лошади на улице. Чарли никогда бы не причинил мне боли.

Она опять закашлялась, однако глаза ее, мерцавшие в свете свечей, оставались сухими.

Тут снова засвистели трубы, и Люси притворилась, что замолчала из-за них. Затем она продолжила рассказ:

— Надо было его убить. Он заслуживал, чтобы с ним поступили по-человечески. Но я тогда слишком перепугалась — и ненавижу себя за это. Ну да что уж говорить, дело-то сделано, точнее, не сделано, и ничего уже не поправишь. В общем, я бегом добежала до самой Окраины, а там забилась в какую-то церковь, где мне дали отлежаться и выплакаться.

— А как же укус?

— Укус, — повторила Люси. — Ах да, укус. От укуса началось гниение и стало расползаться по руке. Три монашки меня держали, а священник провел первую ампутацию.

Брайар поежилась:

— Первую?

— Ага. Потому что одной оказалось недостаточно. Они отрезали только кисть, по запястье. Во второй раз пришли с пилой и взяли выше локтя, а в третий отхватили по самое плечо. Ну и что ж, зато помогло. Все три раза после ампутации я была на грани смерти. Каждая рана не затягивалась неделями, и мне уже хотелось, чтобы болезнь взяла свое. Или чтобы меня кто-нибудь пристрелил — у меня самой тогда сил не хватило бы.

Она замялась. А может, то была всего лишь усталость.

Брайар все же спросила:

— А что случилось потом?

— А потом я пошла на поправку. Чтобы снова почувствовать себя человеком, понадобилось года полтора. А как выздоровела, все мысли были об одном: что надо теперь вернуться и позаботиться о Чарли. Даже если это означало бы пустить ему пулю в глаз. Он такого не заслужил.

— Но к тому времени появилась стена.

— В точку. И все-таки, как вы сами убедились, попасть в город можно и другими путями. Я пробралась через канализацию, точно как ваш сын. И так уж вышло, что осталась тут.

— Но… — Брайар покачала головой. — Как насчет второй руки? И протеза?

— Второй-то? Ну… — Люси опять заворочалась, и пуховый матрас с одеялом хором зашуршали. Зевнув во весь рот, она на выдохе затушила свечу возле кровати. — Вторую руку я потеряла два года спустя, в подполье. Взорвалась одна из новых печей; трех китайцев, которые ее обслуживали, убило, четвертый остался слеп. А мне зацепило руку раскаленным обломком металла, и дело с концом.

— Господи! — вымолвила Брайар и, подавшись вперед, загасила оставшуюся свечку. — Это ужасно, Люси. Мне очень жаль…

Из темноты донесся голос:

— Вашей вины тут нет. И ничьей, кроме моей, — что торчу здесь столько лет… В общем, тогда у нас уже был наш проказник-доктор, и он привел меня в порядок.

Брайар услышала шелест фланели — ее соседка укладывала ноги поудобнее.

Люси издала еще один зевок, увенчав его довольно высокой нотой — ни дать ни взять свисток на чайнике.

— Прежде чем приступить, он хорошенько пораскинул мозгами. Схемы чертил, рисунки и все такое. Для него собрать меня заново было вроде игры. Когда работы завершились, он показал мне готовую штуковину, и я пожалела, что не умерла. Она выглядела такой странной, такой тяжеленной… Казалось, я и поднять-то ее не смогу, не то что управляться с ней.

И доктор не сказал мне, как собрался ее оживлять. Он предложил мне выпить, я согласилась. И сразу в обморок, а проснулась от собственных криков. Доктор и один из его подручных пристегнули меня ремнями к столу, вроде как у хирургов, и сверлили деревянным буром дырку в кости.

— Боже, Люси…

— Это было куда хуже, чем все ампутации, — да что уж, хуже даже, чем обе руки потерять. Но теперь… — Она то ли повернулась на бок, то ли снова пошевелила рукой — та бренькнула под одеялом. — Теперь я рада, что она у меня есть. Хоть и недешево мне обошлась.