А Дейч - Гарри из Дюссельдорфа

Все встали. Жорж Санд подбежала к Гейне и поцеловала его, что необычайно смутило Матильду. Она была очень хороша в белом платье с букетом роз, приколотым к корсажу. Блестящее общество, в котором она очутилась впервые, смущало ее: она краснела, когда к ней обращался кто-нибудь из гостей или когда восторженно говорили о Гейне. Между тем Филарет Шаль продолжал свою речь. Он рассказал, как однажды увидел Гейне на Королевском мосту во время проливного дождя и сразу оценил в его облике черты выдающегося человека: зоркую наблюдательность, мечтательность и страстное желание проникнуть в сердца людей, проходящих перед ним.

- Я тогда не знал, кто этот необычайный человек, - сказал оратор. - И вскоре я познакомился с ним. Я увидел блеск его остроумия, узнал, что он-предмет восхищения... Знакомства с ним домогаются, ему подражают...

Снова громкие рукоплескания прервали речь Филарета Шаля. А Матильда, раскрасневшись от счастья, слегка придвинувшись к Гейне, прошептала:

- Анри, они все говорят, что ты знаменитый писатель... А мне раньше казалось, что ты все выдумываешь...

РАЗРЫВЫ И СВЯЗИ

Тихий осенний вечер спустился над Парижем. Легкий серебристый 'Еуман окутывал бульвары, и в сумерках весело сверкали газовые рожки. В говорливой толпе, заполнившей Большие бульвары, выделялись два человека.

Они медленно прогуливались, сильно жестикулируя и говоря по-немецки. Гейне, один из них, вёл со страстью какой-то разговор со своим соотечественником, писателем Генрихом Лаубе. Он недавно приехал в Париж, пережив на родине тяжелые испытания. Его, как самого радикального из писателей "Молодой Германии" немецкие власти бросили в тюрьму, подвергли суровым допросам и наконец заточили в крепость Мюскау. После освобождения Лаубе удалось уехать в Париж, где он встретился и подружился с Гейне. Лаубе виделся с поэтом почти каждый день: то в его небольшой, но уютной квартирке, то они встречались в кафе и парках, а иногда заходили в читальный зал на улице Монпансье - место встреч немецких журналистов-эмигрантов, живших в Париже.

Лаубе неустанно рассказывал новому другу обо всем пережитом на родине, о бывших соратниках из группы "Молодой Германии", которых заставили, как его, замолчать. Смерть Берне в 1837 году еще больше ослабила "Молодую Германию"', и неустойчивость общественных взглядов многих радикальных писателей выразилась в их отходе от идей, которыми они щеголяли. Доносчик Менцель, возглавивший кампанию против "Молодой Германии", бьш одинаково ненавистен Гейне и Лаубе. Поэт написал против Менцеля резкий памфлет "О доносчике" и убеждал Лаубе последовать его примеру и хорошенько отхлестать Менцеля.

Но теперь, в этот вечерний час, беседа на бульваре была чрезвычайно серьезной. Лаубе как раз в этот дшь закончил чтение объемистой рукописи, переданной ему Гейне. Это была книга о Берне. Гейне давно задумал написать об этом немецком публицисте, считавшемся властителем радикальной мысли. Он хотел по справедливости оценить и деятельность Берне, и отметить его роль для современности, но вместе с тем показать, что он был узок в своем мышлении и не понимал, что только революция освободит Германию от власти князей и попов.

Личная неприязнь, которую Гейне питал к Берне, отразилась в этой книге и придала ей резкий полемический характер.

Лаубе горячо доказывал Гейне, что книгу не надо печатать, потому что она внесет раскол в среду демократов.

- Но ведь Берне был моим врагом, - прервал Гейне своего собеседника, врагом всего лучшего, что есть во мне, врагом моего мировоззрения!

- Пусть так, - возражал Лаубе, - но тогда вы должны в противовес узкополитическим идеям Берне четко и вдохновенно изложить свое более высокое мировоззрение... Этим вы как бы возведете гору, с вершины которой будете рассматривать Берне.

Гейне опустился на бульварную скамейку, сощурил свои близорукие глаза и, прикрыв их рукой, как он обычно делал, когда задумывался, живо сказал:

- Пожалуй, вы правы! Я возведу "гору", о которой вы говорите.

После этого разговора Гейне день за днем сообщал Лаубе: "Гора начата", "Гора растет", "Гора поднимается все выше".

Как потом оказалось, под "горой" Гейне подразумевал вставку в виде "Писем с Гельголанда", которые он ввел в рукопись. Здесь были восторженные, огненные слова об Июльской революции, и хотя прошло десятилетие с тех пор, как они были сказаны, и уже разочарование в монархии Луи-Филиппа давно разъедало сердце Гейне, - все же призывы к борьбе народа за свои права по-прежнему живо и горячо звучали в этих письмах.

Кампе издал новую книгу Гейне под выдуманным им самим заглавием "Генрих Гейне о Людвиге Берне".

Живой облик немецкого политического писателя Берне предстал в этой книге. Для тех немецких радик-алов, которые хотели превратить Берне в своего кумира, Гейне нарисовал его подлинный портрет: "Он не был ни гением, ни героем; он не был олимпийцем. Он был человеком, гражданином земли, он был хорошим писателем и великим патриотом".

Многочисленные приверженцы Берне в Германии и за ее пределами, пожалуй, простили бы Гейне эту характеристику, но они никак не могли примириться с полемическими выпадами против Берне как человека, особенно в его частной жизни. Гейне отплачивал, как он умел, за нападки на него и на Матильду, за клевету и сплетни, которые со слов Берне распространялись в печати и устно.

Каких только ругательных слов не писали теперь о Гейне и реакционеры вроде Менцеля и его клики, и буржуазные радикалы, принадлежавшие к лагерю покойного Берне!

Приятельница Берне, Жаннета Боль-Штраус, сочла себя глубоко оскорбленной насмешками Гейне над ее дружбой с Берне. Она, в свою очередь, опубликовала все не напечатанные раньше в "Парижских письмах" места, где Берне неодобрительно говорил о Гейне. Книжка вышла под заглавием "Мнение Людвига Берне о Гейне", и это лишь разожгло пожар неслыханного скандала. Враги Гейне кричали, что его памфлет на Берне-могильный камень, под которым поэт собственноручно похоронил себя.

Книга о Берне принудила Гейне не только к литературной борьбе со всеми нападавшими на него филистерами. Оскорбленная мадам Боль-Штраус направила к Гейне своего мужа для объяснений. Встреча Гейне с обиженным мужем произошла 14 июля 1841 года. Свидетелей при этой встрече не было. Но нашлось три лжесвидетеля. Эти страстные поклонники Берне не постеснялись выдать себя за очевидцев происшествия: они подтвердили рассказ Штрауса о том, что он дал на улице пощечину Гейне. В письме к Гуцкову Штраус с подробностями рассказывает о встрече с Гейне на улице Ришелье, о якобы данной им пощечине своему врагу. При этом будто бы Гейне вручил визитную карточку Штраусу и вызвал его на дуэль. Один из свидетелей оказался честнее других и отказался от ложных показаний, заявив, что он и двое других свидетелей при встрече Гейне и Штрауса не присутствовали.