Федор Чешко - На берегах тумана

Гуфа тем временем окончила свою возню с раненым, встала, искоса глянула на замершего у стены парня. Тот даже дышать перестал: «Все. Началось».

Началось. Но вовсе не то, чего ожидал Леф. Старуха подманила его к очагу, чтобы резвое бездымное пламя оказалось между нею и торопливо плюхнувшимся на зашарканный пол Лефом. Присела на корточки, ссутулилась, потерла шуршащие ладони — словно умыла их теплыми отсветами. А мгновением позже, когда уже стало казаться, что засыпает она или цепенеет в раздумье, ведунья внезапно вскинула лицо, ударила по Лефовым глазам каменным немигающим взглядом. Зрачки ее стремительно ширились, в их глубине бились прочно схваченные властной чернотой блики очажного пламени... А потом трепетные алые огоньки замерли, похолодели и вдруг выплеснулись из-под Гуфиных век вспышкой неожиданной синевы — слепящей, оглушительной, необъятной.

Это не было ни светом, ни звуком. Это ломилось от солнечного неистовства, полнилось человеческим многоголосьем, льющимися с неба протяжными криками стремительных крылатых теней; это швыряло в лицо порывы влажного соленого ветра, гремело у ног веселым бешенством дробящейся о гальку воды, которая не вода, а отражение неба... Это не имело ни края, ни конца, ни предела, оно манило, звало, растворяло в себе, в невозможном, в знакомом до слез, до сладкой боли в груди...

Все оборвалось мгновенно и неуловимо — так же как и нахлынуло. Леф почему-то ощутил себя лежащим на шершавых каменных плитах; сумеречный свет протискивающегося сквозь окна заката казался пустым и тоскливым. А рядом было лицо склонившейся над ним ведуньи — осунувшееся, нетерпеливое, ждущее.

— Видел? — судорожный выдох подавшейся вперед старухи шевельнул Лефовы волосы.

— Видел.

— Ты... может, попробуешь рассказать? Может, получится у тебя? — Оказывается, и вот такой умеет быть Гуфа — робкой, просящей...

Попробовать? Надо, надо попробовать, нельзя обижать старую. Только как рассказывать, если сам для себя уразуметь не способен, во что же впустило тебя Гуфино ведовство? И слов ты стольких не знаешь, а хоть бы и знал — такое ни в какие слова не втиснется...

Леф приподнялся, с трудом превозмогая ленивую расслабленность будто бы не вполне своим ставшего тела, зашарил нетерпеливым взглядом вокруг себя. С самой ночи бегства от Суда Высших он не касался струн. Виола, которую пришлось оставить в Черноземелье, не пропала. Она вернулась вместе со старостой Фыном, и Хон сразу же отнес ее в Гнездо Отважных. Но Леф даже взглянуть на нее не захотел — не до песен было ему. Витязное учение пожирало дни, ночи съедала усталость; да еще одолела внезапная неприязнь к певучему дереву, словно это из-за него приключилась беда с Лардой — глупая мысль, но в душе засела прочнее, чем брюква в мерзлой земле. Так и валялась виола под стеной (спасибо, хоть Нурд озаботился из-под ног отодвинуть, круглорожьей шкурой прикрыть). Валялась, срока своего ждала и, похоже, дождалась наконец.

Гуфа объяснений не требовала. Она просто помогла очистить певучее дерево от Мгла знает откуда взявшейся дряни, а потом тихонько уселась в сторонке и стала дожидаться, когда Лефовы пальцы перестанут рассеянно оглаживать вскрикивающие струны и примутся за настоящее дело. Дожидаться пришлось недолго. Струнные вскрики окрепли, участились, Леф тряхнул головой и запел, застонал, зацедил сквозь непослушные губы:

На мечте вымпел: «Смерть врагу!»

И барышни на берегу

Нам машут вслед жеманно и картинно.

Они пришли глазеть, как флот

Уходит в боевой поход

К туманным берегам Лангенмарино.

Им балом кажется война.

Что ж, их восторг — не их вина.

Не им следить в бессилии угрюмом,

Как злое пламя жрет борта,

Как рвется жадная вода

В людьми нафаршированные трюмы.

По головы в воде бредет

Густая цепь десантных рот,

Но им судьба отмерила недлинно:

Они не в бой, а в рай идут

Под шквальный залповый салют

Береговых фортов Лангенмарино.

Вой ядер — как безумный плач

Над смертью рушащихся мачт,

И паруса изодраны и смяты,

А страх пропал, ведь все равно,

Вобьет ли в палубу ядро

Или утопят собственные латы...

И даже тем не повезет,

Кого погибель обойдет -

Ведь смерть быстра, а жизнь невыносима,

Коль в тяжких снах все длится бой

С врагом, прибоем и судьбой -

Кровавый ад у скал Лангенмарино.

Потом они долго молчали. Еле слышно посапывал заснувший таки Нурд; прожорливый очажный огонь с хрустом вгрызался в добычу, да еще виола ни с того ни с сего вскрикивала тихонько, хоть уже и не трогал ее никто... Леф старательно думал об этих вскриках — что плохо это, что рассыхается певучее дерево, не уберег, и надо просить отца поскорее выдумать какую-нибудь столярную уловку, пока еще не поздно спасать редкую вещь...

А потом Гуфа сказала:

— Я ни единого слова не поняла.

— Я тоже.

Лефу было страшно, очень страшно. Опять вернулось вроде бы уже начавшее забываться ощущение неновизны происходящего. Нет-нет, это касалось не Гуфиного ведовства и не собственного пения. Но вот недавние поединки с Витязем... Первый, проигранный, а тем более — последний, с так глупо пролитой учительской кровью... Было это уже, было, было, похоже, страшнее, хуже. Что-то ожило после ведовского взгляда мудрой старухи, что-то смутило безликое, не свое. Чувствуешь: есть оно, а попытаешься заглянуть, понять, всмотреться — выскользает, таится. Плохо...

— Почему я не понял ничего, Гуфа?! — Леф оглянулся на застонавшего Нурда и снизил голос до шепота. — Ведь я же сам это придумал... Разве можно такое выдумать, чтоб самому себе непонятно было? Или это не мое?

Гуфа рассеянно вертела в пальцах чудодейственную тростинку, щурилась куда-то повыше Лефовой макушки.

— Ты, похоже, Нурда разбудить опасаешься? Ты этого зря опасаешься: ему теперь хоть скрипуна в нос запусти — нипочем не проснется. А песня... Может, и твоя она, только никак нельзя было такое придумать за то мгновение, что я на тебя глядела. Глупость это. Если ты ее выдумал, то не здесь, здесь ты ее лишь вспомнил. — Старуха поскребла подбородок, улыбнулась. — Человек — он ведь не одними словами думает. Он как бы внутри себя мысль свою видит, а уж потом словами ее называет. Это, конечно, быстро очень случается и по-разному у разных людей. Ты — певец. Ты умеешь очень ярко увидеть свою мысль. Прежде тебе уже случалось облекать в здешние слова нездешние песни, думая при этом, будто сочиняешь новое. А нынче, когда я на краткий миг сумела оживить твою память, там оказалось такое, для чего в нашем Мире слов нет. Вот и пришлось тебе вспомнить, как все это называлось там, по ту сторону Мглы.