Натали Хеннеберг - Кровь звёзд. Мутанты

— Для меня это слишком абстрактно, — сказал Куэйл.

Однако было видно, что тема разговора его заинтересовала. То обстоятельство, что он «принял» Бюркхалтера, уже снимало его предубежденность к телепатии.

— Древние германцы считали себя высшими существами, подобно японцам. Они были в этом уверены, так как полагали, что происходят от богов. Их маленький рост рождал у них своего рода комплекс неполноценности-превосходства по отношению к расам более высокого роста. А южные китайцы, например, были не выше их, и в то же время не знали этой проблемы.

— Влияние среды?

— Да, среды и пропаганды. Японцы создали из буддизма синтоизм, религию для себя. Самураи, дворяне, воины были для них идеалом, Их код чести был самым притягательным. Вы когда-нибудь видели их игрушечные деревья?

— Насколько я помню, нет. А что это такое?

— Миниатюрные подобия деревьев с игрушками на ветвях, и среди них одно зеркало. В легенде говорится, что первое зеркало было сделано, чтобы заставить Богиню-Луну выйти из пещеры, где она в то время была заточена. И действительно, она вышла из пещеры и стала любоваться собой, глядя в зеркало. Японская мораль всегда рядится в красивые одежды. Нечто подобное было и у германцев. Гитлер воскресил легенду о Зигфриде. Вся нация стала нацией параноиков. У германцев был культ не матери, а домашнего тирана, и они сделали то же самое в масштабе государства. Гитлер стал их общим отцом… И все это… привело нас к Большому Взрыву и к мутациям.

— После потопа — я, — пробормотал Бюркхалтер, опустошая свой стакан.

Куэйл внимательно разглядывал стену солярия.

— Любопытно, — произнес он после некоторого молчания, — эта история об общем отце.

— Да?

— Не знаю, вы представляете себе, до какой степени это могло наложить отпечаток на человека?

Бюркхалтер промолчал. Куэйл бросил на него пристальный взгляд.

— Да, — медленно вымолвил он. — Вы ведь тоже человек. Приношу свои извинения.

— Это неважно.

— Нет, это очень важно. Я только что понял, что ваши телепатические способности не имеют такого уж большого значения. И, может быть, их вовсе недостаточно, чтобы вы отличались от других.

— Есть люди, которые тратят годы, чтобы это понять… годы, которые они проводят, работая бок о бок с человеком, и относятся к нему как к Лысоголовому.

— Вы знаете, о чем я думаю?

— Нет, право же, нет.

— Эта ложь делает вам честь. Спасибо. Ну вот, я хочу вам сказать, даже если вы это уже и прочитали… Я хочу, чтобы это шло от меня, по моей собственной воле. Мой отец… мне следовало ненавидеть его… был настоящий тиран. Я помню, что один раз, когда я был маленьким… это было во время прогулки в горах. Он ударил меня, на глазах у людей, а они стояли и смотрели. Очень долго я пытался это забыть… А вот теперь мне это безразлично.

— Я не психолог, — ответил Бюркхалтер, — но лично я считаю, что это не имеет никакого значения. Вы ведь уже не маленький мальчик, каким были тогда, вы стали взрослым.

— Да… Мне кажется, я знал всегда, что этому не стоит придавать значения; что меня пугало, так это то, что кто-то мог проникнуть в тайны моего мозга… Но теперь я вас лучше знаю, Бюркхалтер. Вы можете войти.

— Этим мы облегчим себе работу, — улыбнулся Бюркхалтер. — И особенно в том, что касается Дария.

— Я постараюсь ничего от вас не скрывать. Отвечу на все вопросы, даже если они будут носить личный характер.

— Прекрасно. Так что ж, примемся за Дария?

— Ладно, — согласился Куэйл без тени недоверия. — Я идентифицировал личность Дария с моим отцом…

Только за послеобеденное время они настолько продвинулись в своей работе, как за две предыдущие недели. У Бюркхалтера было слишком много причин быть довольным. Когда они закончили работу в тот день, он сообщил доктору Муну, что все идет как нельзя лучше, а потом бодрым шагом направился к дому, обмениваясь на ходу мыслями с другими Лысоголовыми, которые также шли домой. Заходящее солнце окрасило Скалистые Горы в красный цвет, вечерний ветер становился сильнее.

Хорошо, когда тебя понимают. А ведь это возможно. Лысоголовые нуждались в таком обмене дружескими мыслями, ведь они постоянно жили среди недоверчивых людей. Да, нелегко было убедить Куэйла… Бюркхалтер продолжал свой путь, улыбаясь.

Этель будет довольна. Ей приходилось сталкиваться с гораздо большими трудностями, чем ему. Это понятно, ведь она была женщиной. Однако ее очарование и добросердечность покоряли всех, и поэтому женские клубы Модока охотно принимали ее, а это уже было немало. Только Бюркхалтер знал, как она страдала из-за того, что была лысой, но даже он никогда не видел ее без парика.

Его мысли достигли фасада невысокого дома, построенного на склоне холма, и в мыслях он уже горячо обнимал Этель. Эта ласка означала больше, чем поцелуй. А пока ему предстояло томительное ожидание, прежде чем он откроет дверь, и они смогут дотронуться друг до друга. «Вот ради чего я и родился Лысоголовым, — думал Бюркхалтер, — и это компенсирует все остальное».

За ужином он постоянно обращался мыслями к Элу, и это общение придавало особый вкус тому, что он ел, и, казалось, превращало воду в вино. Слово «очаг» для телепата имеет другой смысл, который обычные люди могут не понять. Это слово включает в себя возможность выразить постоянную неосязаемую нежность к другому существу.

Зеленый Человек спускается, по Алой Ледяной Стене. Лохматые карлики пытаются его захватить.

— Эл, — сказала мать, — ты все думаешь об этом Зеленом Человеке?

А затем появилось нечто ледяное, дышащее ненавистью и смертью. Оно напоминало острую льдину, разбивающую хрупкое разноцветное стекло. Бюркхалтер в недоумении выпустил из рук салфетку и посмотрел на сына. Он почувствовал, как прячутся мысли Этель, и попытался утешить ее без слов. Эл сидел по другую сторону стола. Казалось, он понял, что сделал глупость, и теперь сидел неподвижно, пытаясь уйти от мысленного контакта. Он знал, что детский мозг еще слишком слаб, чтобы сопротивляться вторжению; в это время медленно угасало эхо его отравленной мысли.

— Пойдем со мной, Эл, — сказал отец.

Этель хотела заступиться за сына.

— Спокойно, дорогая. Поставь защитный барьер и не слушай нас.

Он взял Эла за руку и повел его в сад. Широко раскрыв глаза, ребенок настороженно смотрел на отца.

Бюркхалтер сел на скамейку и велел встать Элу рядом. Он заговорил громко не только для того, чтобы сын лучше его понял, но и для того, чтобы снизить его защитный порог, хотя ему самому это было неприятно.