Игорь Волознев - Метагалактика 1995 № 1

Очередь к хлебу и воде промолчала.

Рогозин крякнул, повернулся и медленно побрел, старательно обходя товарищей, которые, кто с пониманием, кто с улыбочкой смотрели ему вслед.

2 августа. 15 час. 45 мин.

Рогозин спустился в канатный трюм. В одной руке он держал холщевый мешочек с хлебом, кружку, в другой — свечу.

Трюм встретил затхлой сыростью, тишиной. Рогозин, бесшумно двигаясь, освещал все, что можно было осветить.

— Чудеса! — он замер, заметив в углу двух приткнувшихся друг к другу спящих — заросшего повара Мефодия и бледного худенького подростка. Приблизил свет.

— Никак барчук? — Рогозин поставил свечу на ящик, осторожно коснулся коленки спящего. — Петр Алексеич.

Петя пошевелился, сонно раскрыл глаза, увидел, вздрогнул, схватился за нож.

— Ну-ну, будя! — Рогозин легонько схватил мальчика за запястье, от чего оно чуть не переломилось, нож, упав, воткнулся в пол.

— Пусти! — искривившись от боли, почти крикнул Петя.

— Тихо, барин, — Рогозин отпустил руку. — А я думал — привиделось. Откель ты здесь, ваше благородие? Вас вроде сюда никто не приглашал

— Забыл вашего бандитского приглашения спросить! — вскинул голову Петя.

— Ладно. Ты, барин, особенно не ершись, — Рогозин укоризненно покачал головой. — Будешь ерепениться — сейчас отведу наверх. Там тебя даже очень сильно любят!

— Не надо, дядя Рогозин, — Петя сразу сник. — Господом Богом прошу…

— То-то, — Рогозин поправил свечу. — Ты вот что… Не хнычь. И не бойся. Давай-ка, сказывай. Все, как есть, начистоту.

Что мог сказать измученный голодный пацан? Кто его поймет на этом судне, захваченном преступниками? Но есть, существует между людьми какое-то странное незримое поле, оно может и притягивать и отталкивать. Петя внезапно почувствовал участие большого, сильного человека и, словно какую-то плотину, прорвало в душе его. Давясь слезами, пугаясь, перескакивая, Петя начал торопливо рассказывать, не рассказывать даже — исповедоваться в своем горе, одиночестве. Проклинал этого мерзкого гадкого убийцу Бурковского, всю его шайку висельников-бандитов.

— Я ему все равно… я его зарежу, этого гада, — всхлипывал Петя, размазывая по грязным щекам слезы.

— Э, малец-малец… — сокрушенно покачал головой Рогозин. — Какой из тебя убивец?

— Отомщу! — упрямо стиснув кулаки, повторил Петя.

— Ты вот что, ты попей, — Рогозин придвинул к Пете кружку. — Попей, уймись.

Как всякий очень сильный человек, Рогозин по натуре своей был добр и незлоблив. Случившееся убийство, приведшее его на каторгу, он сейчас объяснить для себя совершенно не смог бы. Он вообще старался в течение многих лет о нем, об убийстве, которое совершил, спасая честь молодой жены, не думать, не вспоминать, стремился вычеркнуть прошлое. Но будучи человеком от природы мудрым, обладая истинно крестьянским, по-сибирски цепким умом, тем умом, что угадывает интуитивно в себе зверя, спрятанного на семь аршин в глубинах собственной души, он боялся себя и молил Бога, чтобы не случилось такого, когда зверь этот проснется и вырвется на волю. Тогда пределу жестокости и безумству не будет! И потому Рогозин, усмиряя и спасая себя, благоговейно относился ко всем сирым и слабым — от божьих птах до детей.

— Успокойся, Петр Алексеич, — повторил Рогозин. — Я тебя не выдам. Ты меня слышишь?

— Слышу, дядя Рогозин, — в очередной раз всхлипнув, прошептал Петя.

— А если слышишь, то и понять должен. Тебе наверх сейчас никак нельзя. Убьют. Уж больно ты многим насолил. И мне, грешному… Да ладно. Сиди пока здесь. Терпи. Чем смогу — помогу тебе, — положил рядом кулек с хлебом. — Сиди, не рыпайся. Я к тебе по утрам буду… Мефодия тоже не забижай. Делись. Но не особенно. Он пока и так толстый. Все понял?

— Понял, дяденька Рогозин. Рогозин укрепил свечу, встал.

— Ну, держись, Петр Алексеич! — повернулся, чтоб идти.

— Дяденька Рогозин! — Петр схватился за его штанину. — Не уходи, погоди минутку. Мне здесь страшно!

— Сиди и никуда не выказывайся! — приказал Рогозин. — Сам себе сотворил историю, сам и терпи. А я приходить буду. Не сумневайся. С голоду не помрешь.

3 августа. 13 час. 05 мин.

Наступил полный штиль. Море блистало так, будто его смазали маслом. Иногда поверхность воды вспарывали вспышки серебра — играли летающие рыбы.

Воздух стоял влажный, почти липкий.

Рогозин, обмотанный мокрым тряпьем, вел корабль.

— Левее! Левый галс! — подсказывал ему Ваня-моряк. — Неделю тебя учу, дядя Степан, а все без толку.

— Мне бы, Ваня, кабы воля, землю пахать, свою землицу родную, а не это, — Рогозин кивнул на штурвал, — колесо крутить.

— Ты ж, дядь Степан, не прав! — обиделся Ваня. — Это ж море! Славное сильное море! — Ваня, в неожиданно нахлынувшем на него сильном чувстве восторга, воздел руки. — Соленое горькое море! Оно умеет нашептывать ласковые слова, может и убивать!

— Ишь ты! Складно это, однако, у тебя, — покачал головой Рогозин.

— А ты не смейся, дядя Степан, — устыдился своего порыва Ваня. — Хоть боцман считает, что я того… я про море тебе много чего могу рассказать, — внезапно встрепенулся. — Смотри-смотри, дядь Степ! Вон гляди — кит!

Невдалеке прямо по курсу выглядывало и исчезало в пучине лоснящееся сильное туловище громадного животного.

— Чего это? — опешил Рогозин.

— Кит-же! Я говорю — кит!

— Чего это?

— Кит… как бы тебе… это вроде как у нас в России корова. Только водяная. Гляди, а рядом китеныш.

Возле мамаши выпрыгивало из воды, игралось небольшое животное.

— Вишь, это телок ее, — все более волнуясь, объяснял Ваня. — Она его молоком своим кормит.

— Так ведь рыба! — не поверил Рогозин.

— Вот тебе истинный крест! — перекрестился Ваня. — Молоком.

— Помело! — зло процедил ошалевший от жары, обмотанный как и все в мокрые тряпки Малинин. — Ты слушай его больше, Рогозин. Этот пентюх еще не такую лапшу тебе на уши навешает.

— Ты, Малинин!.. — Рогозин бросил штурвал, стал медленно надвигаться на Малинина. — Ты пошто это людей забижаешь?

— «Забижаешь», не «забижаешь»! Не о том думай! Ослеп, не видишь? Скоро сдохнем все посреди этого чертова океана! Даже крысы от нас сбежали!

— Прекрати, Малинин! — подошел Бурковский, встал между недавними приятелями. — Нашли из-за чего цапаться…

Малинин, бледный, с вытянутым лицом, молча смотрел в сторону.

Бурковский видел, что Малинин на грани срыва. Надо было что-то срочно предпринимать.

— Остынь, Андрей, — Бурковский подтолкнул Малинина в плечо. — Пошли в каюту. Потолкуем.