Валентин Юрьев - Отбросы

Да и не с кем мне тут извиваться. Наши парни все в науке, им подай высокие материи, Гесс совсем нос задрал, как в косме побывал, ждёт не дождётся Ритуала, хочет скорее большим стать. А мне так хорошо и маленькой, никакая Джилли не достанет.

— Чего ты бормочешь?…Ты меня убил? Дурачок, это ты экран расстрелял, герой космический, никакое я не привидение, а то вколю сейчас витаминчика, узнаешь, кто из нас привидение.

А зыркалки-то какие!…Как тебя там….на табличке написано…а, — Патрик Гарни… Слишком длинно…

— Эй, лысый, тебя мама как звала? Пат? Патри?

— Ты кто?… Где я?…… Я Пат. Патти. Мама…..Где мама?

— Вот, дурачок, я не мама, я сестра, всё, всё, я уже ухожу…

Два мира

Всё получилось далеко не так, как мне хотелось бы. Я понимаю, конечно наших операторов, которые после месяца напряженной работы позволили себе расслабиться, действительно, смешно было смотреть, как эти бравые мальчики лупили по изображению и попадали осколками друг в друга.

Но для этих солдат война шла всерьёз и потрясение было неслабое. Через час после первого момента встречи у них начал кончаться кислород, но ребята не сдавались, они просто теряли сознание и чудо, что мы сами ещё не ушли в шлюзовую и не переоделись, так что сумели их вытащить, правда, пришлось отстёгивать ранцы ракетных двигателей, вместе они не пролезали в люк. Да слава аллаху, что ни у кого из них не возникла мысль открыть скафандр, убив себя героически.

Который раз уже в жизни я сталкивался с ситуацией, когда хорошие люди оказываясь по разную сторону линии фронта, проявляли чудеса героизма и ни одна из сторон не была виновата в том, что произошло, обе жили по правильным законам общества и обе старались эти законы соблюсти.

А выходила фигня — кровавые побоища, ненависть, непонимание.

Сегодня в схватке нам повезло, но это не значит, что мы — лучше. Война не закончена и ещё неясно, кому повезёт во второй битве и где им конец…

Три бойца из двенадцати лежат на искусственном легком, они отравились слишком сильно. Остальные потихоньку приходят в себя, им уже вшиты капсулы, уравнивающие юных завоевателей с нашими людьми. Красивые, совсем юные мальчики. Это посланцы Земли, которую мы так давно не видели и на всех лицах видна та свежесть настоящих жителей планеты, которой так не хватает нашим людям и особенно — детям.

Глядя на них, я особенно остро понял, что нам надо немедленно лететь домой. Наша победа особенно ярко показала, что здесь не может быть побед.

Никаких.

Изгнанный из племени дикарь всё же оставался в своём мире, он мог найти другое племя, вернуться в старое или создать своё. А мы, болтаясь между Венерой и Меркурием, не могли ничего.

Станция потихоньку оправляется от военных действий, заново пересаживается плантация растений, в полную мощность работают системы переработки, выпаривания, химической обработки отходов, которых накопилось немало.

Сейчас работают все, кто может, вся работа однообразна и отупляюща на первый взгляд, но люди веселы и знаменитый когда-то профессор лихо втыкает корешки в пластмассовые шарики искусственной почвы вместе с глуповатым и диковатым на вид охранником, мы — одна семья.

Даже зэки на подхвате, на чёрных работах растворены среди Свободных, знаменитый гангстер копается в нечистотах и мусоре, разделяя их на то, что можно перерабатывать разными способами.

Бумага — в одну сторону, дерьмо — в другую. Если бы его видели сообщники по "работе", они застрелились бы от позора. Но этот малый, Джеки Бум, не дурак. Он посмотрел кучу материала о нашей станции и какое-то реле щёлкнуло в его мозгу, вон, терпеливо ковыряется, правда, надев шлем от скафа. Воняет-с, извините!

Прошедшая баталия показала, как мы беззащитны. Если бы юный капитан был постарше и поопытнее, он бы не дался в руки так просто. Повезло. Хотя, ещё не всё кончено.

Вот он лежит, в полном сознании, изображает обморок, и бесится от ощущения своего бессилия и позора. А мы не можем пока ничего лучше придумать, чем дать ему дозу успокаивающего и крепко связать.

— Как себя чувствуете, Капитан?

Отвернулся.

Я рассказываю ему о нашей станции. То, что я знаю о ней. О наших детях, о Дне Развода, о наших ученых. Я предлагаю ему сотрудничество.

Но мы с ним думаем на разных языках. Для него все мои предложения имеют только один синоним — предательство. Он знает, что он — герой и какими бы сладкими ни были мои слова, я для него — чудовище.

Я прошу Керна включить для бедняги канал новостей и ухожу. Пусть время воздействует на его мозги, хотя нам сейчас так оно дорого! Нам нужно скорее получить всех военных в союзники, потому что я уверен, на Земле нас так просто в покое не оставят.

А дел — по горло.

Надо срочно забрать Глаз и уматывать отсюда, хотя, скорее всего спрятаться от Ока Земли не удастся, особенно сейчас, когда мы светимся всеми антеннами, солнечными батареями, довольно-таки близко с нами летят те полосатики, которые давно закончили свой жизненный путь, их тела ещё долго будут притягиваться к станции, пока она не начнёт активное движение.

Надо закончить чистку Ковчега.

Надо усилить работу с Глазом.

Надо провести Ритуал, уже десяток ребятишек выросли и работают как взрослые.

Надо, надо, надо…..Тяжело!

Только я сам себе напоминаю, что такая жизнь гораздо лучше, чем бесперспективное бездействие. Уж чего, чего, а этого я нажрался! Как было тяжело в период девальвации страны ходить на работу, на которой нечего было делать, а надо было просто прийти вовремя и уйти не раньше положенного срока. То, что это делалось за жалкую оплату, давило, конечно и на гордость и на самолюбие, но то, что совершенно впустую, злило гораздо больше.

Или ситуация в семье, со второй женой, у которой уже была своя дочка. Я хотел заменить ребёнку отца и достаточно много возился с ней, но маме это не понравилось, она баловала дочь настолько, что к пятнадцати та стала совершенно неуправляемой, лишённой всяких авторитетов, лентяйка, двоечница, мало того, она начала подворовывать у матери деньги.

А мои попытки влиять на воспитание кончились крахом. Любое вмешательство вызывало одни только скандалы. И наступило время, когда мне стало нечего делать в этой семье. Они обе измучали меня страшно, но уйти я не мог, потому что здесь же подрастал сынишка, моё счастье и удача в жизни.

Поэтому пришлось уйти в вынужденное ничегонеделанье, искусственно не видеть наглого толстого лица падчерицы, ничего не слышать, не обращать вниманья, отворачиваться, скрывать и молчать, молчать, молчать…. И так много лет, пока сын вырос.