Игорь Росоховатский - Прыгнуть выше себя

В конце концов ему надоело жестикулировать, он бросил палку и начал елозить рукой по скафандру, отыскивая защелку шлема. Найдя ее, попытался открыть. Я перехватил его руку в кисти, сильно сжал. Его лицо искривилось от боли, но защелку он не отпустил. Так мы продолжали бороться, и при этом он все время что-то выкрикивал. Конечно, я мог бы легко сбросить его с плеч, разбросать остальных и вернуться в корабль. Но об этом стыдно было даже думать. Мне, космолингвисту, отказаться от контакта? Да как же после этого я сохраню самоуважение?

И я решился на риск. Сам открыл защелку, отбросил шлем за спину. И сразу же услышал:

— Давай цуркипалкиа? Нехочешь? А вочтохочешь?

Я оторопел. Ведь это несомненно были фразы на родном языке, хоть я и не знал, что такое «цурки-палки».

Вдруг лицо аборигена жалобно искривилось, и он произнес с укоризной:

— Почему ты так долго не приходил?

Он прижался ко мне, заглядывая в лицо, я почувствовал его теплое дыхание. Но теперь я не опасался микробов, которые были в выдыхаемом им воздухе. Наконец-то я узнал его и вспомнил, где видел раньше. На пожелтевших фотокарточках в нашем семейном альбоме, на портрете, висевшем в моей комнате. И только диву давался, как не узнал его раньше. Ведь это был я, собственной персоной, только перенесенный лет на сорок назад, в детство. И все остальные «аборигены» были девочками и мальчиками с Земли.

И тут меня озарило. Я догадался, куда попал и что это за планета... Планета детства. Она находилась там же, где я ее когда-то оставил. Ее координаты не изменились, и сама она осталась прежней. Это я отдалялся от нее. Отдалялся — и, как оказалось, приближался — по спирали. И вот настал миг совмещения. Именно в этот миг я понял, почему мне так трудно бывает ладить с сыном, почему всем нам нелегко понимать собственных детей. Ведь мы живем на разных планетах, в разных цивилизациях. Чтобы наладить контакт, надо точно выбрать миг совмещения, момент риска. А самое главное: не побояться снять скафандр.

КНИГА

Мы уже изрядно устали, а дворец все так же недостижимо манил золотисто-синим блеском купола. Темные пропасти зияли внизу. В них клубился туман. Из него угрожающе высовывались зазубренные пики скал. Приходилось продвигаться по карнизам боком, прижимаясь спиной к шершавым, колючим камням. Иногда карнизы были настолько узкими, что на них едва умещалась половина ступни. Носки ботинок повисали над обрывом. Невольно думалось: может быть, этот карниз последний?

Светило двигалось по небосклону, лучи скользили по граням камней, вспыхивали, как в осколках зеркала, прыгали в седловину горы, будто солнечные зайчики, скапливались, сливались. Казалось, что там вырастает огненный шар, раздувается, затем лопается и огненные брызги разлетаются в разные стороны, зажигая скалы. Небо — вначале размытая синяя акварель — подсвечивалось изнутри, краски становились ярче и ярче — до нестерпимого сверкания.

— Посмотри, как красиво! — воскликнул Сергей, указывая рукой на гигантское мозаичное панно, вспыхнувшее на отвесной скале.

— Не упади,— ворчал я, в который раз дивясь неистребимой восторженности стажера, могучего детины с круглым инфантильным лицом и шапкой курчавых волос.

Он снова и снова указывал на комья лавы, застывшие то в виде петушиного гребня, то замка с башенками, то рыцарских голов в остроконечных шлемах. Часто встречались причудливо изогнутые, обугленные стволы деревьев. Я с тревогой думал о вулканической активности на этой зеленой планете, где нам предстояло построить станцию наблюдения.

В нескольких местах на горных плато мы обнаружили следы исчезнувшей цивилизации: развалины крепостей, остатки дорог, вымощенных булыжниками. Несомненно, цивилизация погибла от природного катаклизма — извержения вулканов и мощного землетрясения, в результате которого море хлынуло на сушу, смывая остатки разрушенных городов.

Однажды в пещере мы нашли металлические ящики, а в них — свитки из плотного материала, заменявшего аборигенам бумагу. Свитки были испещрены значками. Мы потратили немало времени на расшифровку записей. В них содержались сведения из истории народов этой планеты. Истории достаточно кровавой — с длительными войнами и короткими передышками. Несколько раз в различных вариантах пересказывались легенды о пришельцах, и везде упоминался построенный пришельцами дворец, куда аборигены отправлялись на поклонение, как мусульмане в Мекку, а иудеи и христиане — в Иерусалим.

В одной из легенд указывалось, что дворец был построен пришельцами высоко в северных горах у самого входа в пещеры. Заканчивалась легенда плачем: «О, горе нам! Мы не послушались пришельцев, не выполнили их завещания. И вот рушатся города наши, прорываются плотины, скот ломает загородки и возвращается к дикости звериной. Погибают мужчины и женщины, дети и старики, больные и здоровые, богатые и бедные, со всем, что создали: с домами высокими, с машинами быстрыми. Вся наша мощь оказалась ничтожней слабой былинки под дуновением урагана... А ведь спасение находилось близко. Но гордыня застила глаза нам. Не это ли есть горе истинное?»

Плачи подобного рода занимали много места в свитках, но содержали очень мало информации. В них было больше эмоциональных оценок случившегося. Впрочем, стажер утверждал, что его они «наводят на мысль». «Мой разум создан по типу старинного патефона, как ты однажды верно заметил,— улыбаясь, говорил он.— И пружина у него действительно эмоциональная». Сергей умел с предельным добродушием обратить в свою пользу любую мою шутку, да так, что я и не обижался. Коллеги утверждали, что у нас полная совместимость, в том числе и такого рода, когда шея вертит головой. Вот и сейчас я поддался на уговоры «Патефона» посетить дворец, хотя и ворчал, что нет ничего хуже легковерного исследователя.

Мы одолели еще один уступ и через узкое ущелье вышли на небольшое плато. Теперь дворец был ясно виден — круглое здание без украшений, со сверкающим куполом. Дверей мы не заметили, возможно, они находятся с другой стороны здания.

Я подвигал плечами, чтобы отклеить от спины рубашку, и проворчал:

— Неудачно ты выбрал время для похода. Сейсмограф неспокоен. Если случится землетрясение...

— Включится аварийная программа,— закончил фразу Сергей, сразу же поняв, что я беспокоюсь о роботах, строящих станцию.— С корабля запустят к нам «спасалку». Я периодически даю пеленг. Они держат нас «на привязи».

Ничего не скажешь, он предусмотрителен.

— Я не о нас беспокоюсь,— резче, чем хотелось бы, заметил я.