Семен Слепынин - Сфера разума

В ушах зашумел мускулисто-упругий ветер, в ноздри ударил аромат полей, замелькали зеленые рощи с белыми мазками берез. Бег замедлялся. Наконец кони остановились, оглянулись и почувствовали: они дома! Они заржали, начали прыгать и резвиться, как жеребята. Мы кое-как уняли их и соскочили на землю.

Тут и со мной случилось почти то же, что и с конями. Я захохотал и помчался по поляне, до головокружения напомнившей мой родной луг и мое детство. Со всеми кустами и травами я встречался словно после долгой разлуки. Я все узнавал!

- Как дитя,- смеялся надо мной дядя Абу.

Вдруг он вздрогнул и трусливо спрятался за кустом. В чем дело? Из густых трав, с той стороны, где виднелось село, вышли трое малышей и зашагали вдоль ручья.

- К озеру спешите? - спросил я их.- Смотрите, не опоздайте. А то Кувшин задаст вам. Он строгий.

- Ничего не задаст! - восклицали они.- Мы сего-дня не к нему. Нас дедушка Савелий ждет.

"Счастливцы",- подумал я с остро кольнувшей грустью по ушедшему детству. Дядя Абу вышел из-за куста и с невыразимой тоской провожал взглядом ребятишек. Я хотел спросить, почему он их испугался, но в это время сверху в невидимых капсулах посыпались люди. Среди них... мой отец! Я смутился. Кто я для него Василий Синцов, его сын, или все еще тот увертливый выходец из прошлого? Как поступить? Выручил отец. Без лишних нежностей и сантиментов он, пожав руки, поздоровался с нами и поздравил с успехом.

В таких же капсулах (или это были невидимые и неощутимые лифты?) мы взлетели в тысячекилометровую высь и очутились в вечно цветущих садах внеземной станции. Здесь люди стыдливо прятали остатки "железной технологии", без которой, к сожалению, еще не могли обойтись. Здесь я видел симбиоз живого и неживого: в травах и на ветвях кустарника вместе с цветами "росли" светящиеся приборы с цифрами и стрелками. С их помощью ученые будут "вычитывать" нашу память в течение нескольких дней. На все эти дни мы с дядей Абу поселились на станции.

После полудня, спустившись на Землю, мы отдыхали, бродили в лесах и полях. При встречах с детьми дядя Абу вздрагивал, краснел и воровато оглядывался в поисках, куда бы спрятаться. И смешно, и грустно. Я уже догадывался, в чем дело, и сочувствовал дяде Абу. Его неудержимо тянуло к ребятне, но он до ужаса стыдился своего недавнего "демонического" прошлого.

Однажды мы остановились перед рощей, которую я привык называть Тинкой-Льдинкой. И что-то острое до боли стиснуло мне грудь, в памяти всколыхнулся, закружился рой далеких видений: Кувшин, фея с лицом ясным, как утренняя заря. Это была тоска по ушедшему детству - чувство, схожее с ностальгией звездоплавателей.

А что это так, я вскоре убедился. Тут же у рощи мы встретились с астронавтами, только что вернувшимися из дальнего рейса. Они пригласили нас на Дон - многие из них родились в тех краях. Мы согласились и через несколько минут перелета стояли на холме. Его склоны пенились седыми метелками вейника, лоснились ковылем, а внизу беззвучно катил свои воды Дон. На берегах зеленым дымом клубились кустарники, чуть дальше стояли белоствольные березовые рощи. А за ними до самого горизонта простиралась степь. Многое повидала она на своем веку. Когда-то здесь грохотали и горели танки с черной паучьей свастикой; еще раньше проскакала на "тихий" Дон конница Буденного; и уж совсем в седой старине остановились Игоревы полки "испить шеломом" из великой реки. Отшумели и ушли в небытие столетия, но память о них хранит в своей зеленой груди вот эта степь - древняя и вечно юная степь. Как и тысячи лет назад, звенят над нею жаворонки и все теми же караванными путями улетают на юг журавли.

Но во многом степь изменилась. На некогда пахотных землях появились светлые перелески и глухие мшистые дубравы. В одну из них мы вошли как под крышу из густо сросшихся ветвей. Рядом со мной шел капитан звездоплавателей. В его серых глазах, еще хранивших блеск неведомых солнц, я видел и радость свидания с родной природой, и тоску, накопившуюся за многие годы странствий вдали от Земли.

На одной из полян мы остановились под огромным дубом. Среди ветвей скакали розовые лучи заходящего солнца: океан листвы то плескался под легким ветром, то умолкал.

- Дриада,- мечтательно прошептал кто-то из астронавтов.

- Не обольщайтесь,- усмехнулся капитан.- Мы уже не дети.

Но вожак астронавтов ошибся. И в жизни взрослых бывают минуты, когда природа откликается на их самые затаенные и глубокие переживания. От дальней излучины Дона, блеснувшей сквозь ветки кустарника, донесся еле уловимый голос. Казалось, пела сама река, грустя о чем-то дорогом и навеки утерянном, ушедшем в невозвратимую даль.

- Тише,- сказал тот самый астронавт, которому почудилась дриада.- Узнаю голос. Это изгнанница с Рейна.

Неужели та самая, сказки о которой я читал, еще будучи маленьким Василем? Сочиняли их в основном вернувшиеся домой астронавты. Они видели в ее судьбе много схожего со своей судьбой. Особенно запомнилась сказка "Скиталица", созданная ныне живущим автором.

В очень давние времена, говорилось в этой сказке, на берегах Рейна жила русалка Лорелея. Своим голосом она завораживала рыбаков и путников, поэты слагали о ней баллады и песни. Но годы шли, и русалке приходилось все трудней. В нее переставали верить, считали ее никчемной и пустой выдумкой. Люди вырубали леса, строили пыльные города, отравляли воду. В реке перестала водиться рыба, и даже в самых укромных заливчиках увяли кувшинки. Испуганная Лорелея спряталась в илистой заводи, куда не могли заплывать трескучие моторные лодки. Прошли десятилетия, и однажды вечером (это случилось во второй половине двадцатого века) она вышла из убежища и решила пробудить души людей своим дивным голосом. Русалка села на обрывистый берег и вдруг, похолодев, обнаружила, что не может петь - в горле у нее першило от копоти и сажи. Она панически огляделась: кругом дымились заводы и фабрики. Посмотрела вниз: вместо голубых струй Рейна - маслянистый ядовитый поток. В ужасе заметалась Лорелея, потом села на обрыв и долго рыдала над погибшей рекой. И наконец решила бежать. Куда? Она и сама не знала. Влажными испарениями она поднялась ввысь, слилась с седыми тучами и долго носилась с ними над планетой. Внизу прошумела неведомая ей людская жизнь, и века промелькнули, как миг. И вот недавно, уже во времена разумной и одушевленной природы, Лорелея тихим дождем пролилась над берегами и водами Амазонки. Снова ожила, полной грудью вдохнула свежий воздух, искупалась в удивительно чистой реке. Потом огляделась. Берега с яркой зеленью ей понравились, но все же это не родные леса. Может быть, вернуться на милый Рейн? Но вдруг вспомнила, каким страшным она его оставила. Отчаяние охватило ее, и на глаза навернулись слезы. Напрасно убеждали Лорелею ее новые подруги - русалки, что Рейн сейчас еще чище, чем в самые ранние века. Не верила она им. С тех пор, опасаясь и близко подойти к Рейну, Лорелея скитается по материкам, находя временное пристанище в водах Ганга и Миссисипи, Енисея и Волги. Но покоя нигде не находила. Изредка выплывала, садилась на берег и тревожила людей печальными песнями.