Михаил Клименко - Ледяной телескоп (сборник)

— Вот и до свидания, Альберт Сидорович! — сказала Алевтина и стала убирать со стола. — Ученые и пусть вам объясняют, как да почему. Только у вас ничего не получится.

— Это почему такая самоуверенность, интересно, у вас наблюдается? — надевая свою зеленую велюровую шляпу (которую ему подал Николай, потому что за окном стал накрапывать дождик), спросил Альберт Сидорович Фетюхин у Алевтины.

— Потому что нам плоскодонку с мотором позарез не надо покупать. Коля на охоту пешком ходит, без моторов. А вы бы и без прицепа, который на култышках у вас стоит, могли бы на охоту ездить.

— Сами вы на култышках ходите! — раскланялся Фетюхин с Горобылиными и, взявши свой крокодиловый портфель, спасибо сказал.

За многие годы он добился встречи с многочисленными учеными самых разных наук. Но толку от них не добился. Только сам имел немало минут неловкости. «Парадокс с велосипедом», механизм, саму физико-химическую суть этого явления как следует объяснить ему ни один из них так и не смог. Видно, работали в смежных областях. А до «велосипедных парадоксов» да еще с примесью телепортации руки не доходили. (У всех время в обрез.) Все разговоры тут да около; все они, как сговорились, нажимали поговорить с ним «про жизнь». Но Алик не любил этого: «про науку так про науку, про жизнь так про жизнь». А не пустые разговоры про все сразу. Уходя с очередного собеседования, он обычно восклицал: «Эх, не под силу пока что хваленой науке раскусить этот орешек!» И всегда малость сожалел, что в свое время не пошел в научные круги сам. Может, что тогда и объяснил, если б вот так пришлось.

И только один очень старый кибернетик (которому в те годы было уже где-то далеко за девяносто), то и дело будто грозя потолку длинным суставчатым пальцем да все почесывая этим пальцем темя совершенно безволосой головы, сказал слова, которые запомнились Алику, но тоже мало что объяснили ему: «Не забывайте никогда, молодой человек, что потенциальная энергия всякой обязанности, долга, просто нравственного побуждения способна переходить в самые разнообразные формы энергии кинетической! А это, прошу заметить, действие! Это уже очевидное явление. Следовательно, что?.. Следовательно, в жизненной сфере кое-какие чудеса вполне возможны. Вам, Альберт Сидорович, неслыханно повезло! Вы имели счастливую возможность наблюдать чрезвычайно редкий случай перехода одной формы движения материи в другую…»

Эти слова, очевидно, потому именно Алику и запомнились, что престарелый ученый, рано утром провожая его к трамвайной остановке, только их (эту свою мысль) на разные лады и повторял.

Очень и очень тепло распрощавшись со старым кибернетиком, он купил билет и в трамвае поехал домой. Выйдя вечером через заднюю дверь прицепного вагона, Альберт твердо себе сказал: «Все, Сидорович, хватит разбрасываться! Пора взяться за ум!..» И быстро пошел домой. Он шел все быстрей и быстрей, а потом побежал, потому что, пока ехал в трамвае, обдумал шесть статей, названия к которым его уставший мозг стал уже забывать. Никогда статей не писал, а тут шесть больших!.. Которые были (каждая в отдельности) направлены против Алевтины Горобылиной, против ее Николая, против старого кибернетика (на которого к вечеру он был уже зол), в защиту Клавы, в защиту телепатии… Он побежал домой еще быстрее, ибо как называлась шестая статья, уже почти забыл. Чтоб не запамятовать названия остальных, бежал все быстрее и повторял: «О старых кибернетиках, которые мякину выдают за чудеса», «О заслуживающем порицания применении телепортации цыганкой Алевтиной Горобылиной», «О Николае, который у ней под пятой», «О Клаве, которая стала козлом отпущения» и (вроде бы) «Об охотном и безохотном горении спичек (в эксперименте) и о бестрепетном предсказании лесных пожаров».

СОЛНЕЧНЫЙ ЗАЙЧИК

— Ну, рассказывайте, — войдя в комнату, сурово сказал врач и бесцеремонно раскрыл окно.

Молодой и щупленький, в хрустящем халатике, он сразу же приятно всколыхнул в Хламорове густое сладковатое чувство мести: очень уж врач был ершист.

— Я страдаю тяжким даром магнетического внушения, — подтягивая к дырявой, будто фанерная лопата, бороде ватное одеяло, сказал Хламоров. — Овладел недугом нежданно-негаданно… Когда-то был приглашен на помолвку. С утра все слушали жениха. К полудню он был уже невыносим. Ума палата, он знал все, начиная от высшей астрономии. Все гости, человек сорок, ждали, что же скажу я, ведь я когда-то дружил с невестой, да только как-то отошел в сторону… Но что я мог сказать, если эта лысина перед сговором прочитал всю энциклопедию! Он хотел затоптать мою гордость… Гости вздремнули и опять сели к столу. Ели весеннюю окрошку. И снова гремел жених. О пневматических челноках! Мне уже не хватало воздуха, а уйти было нельзя. Месть, только месть, сказал я себе. И во мне стала расти мечта. Я страшно сосредоточился и… Жених замолчал. Все удивленно перестали есть окрошку. А он сверкнул очами и сказал: «А теперь смотрите…» Взял у соседа (это был отец невесты) полную тарелку окрошки и вылил себе на голову. Страшное дело!.. Все окаменели — ну натуральный застольный спазм. (Как я был мелочен!) Когда жениха вытерли, я сказал, что виноват я. Все были поражены благородством, с каким я решился на очищающую ложь. Все сказали, чтоб я немедленно прекратил этот сладострастный поклеп на самого себя…

— Я вас вылечу, — уверенно сказал врач. — Вы разлюбите свой милый недуг и все теплые радости, которые он вам приносил. А пока созерцайте облака…

— Уходите, — сказал ему Хламоров. — Убегайте…

Юноша побледнел, но убежать не успел… Он схватил одеяло и с дивной прытью стал гоняться за ошалевшими мухами. Хламоров достал из-под подушки часы и засек время. Сеанс длился тринадцать минут…

Из окна дома, что высился за осенним сквером, кто-то наводил солнечного зайчика. «Майся, майся… — жмурился и мурлыкал Хламоров. — Этим меня не возьмешь…» Он вскочил, подбежал к телефону. Раздался робкий девичий голос: «Алло… Роберт?.. Я вас… знаю… Хотела забыть, да не могу. Спасите меня. Ну, прямо: знаете что?.. Давайте увидимся. Нет, правда! Завтра?.. Нет, через двенадцать дней, ладно?.. Ну, потому что тогда мне исполнится восемнадцать. А вы видели солнечный зайчик? Ой, правда?!. Это был мой. До завтра — по солнечному телеграфу! Зовут?.. Майя…»

Ни одному ее слову Хламоров не поверил, но от волнения взмок. А вдруг все правда?.. И его затрясло. И запетлял он по комнате, беспрестанно бормоча: «Да какая разница: восемнадцать лет или семнадцать, если любовь!..»

В эти счастливые минуты он не догадывался, что его любимый да утешающий дар измываться навеки погублен. Он снял со стены зеркало, поколебался… и тщательно стер с него пыль.