Кэролайн Черри - Иноземец

Последний вариант, похоже, самый безвредный с точки зрения поддержания мира. Вряд ли Банитчи дал бы другой совет…

И вот Брен последовал за Илисиди на другой конец террасы, оттуда вниз по каменным ступеням, на другую террасу, а с той — по следующей лестнице на третью террасу, все ниже и ниже, до самого двора, вымощенного камнем, спокойно, неспешно, с Сенеди, вышагивающим впереди вдовы, и четырьмя ее телохранителями, замыкающими процессию.

Спускаться пришлось заметно дальше, чем ожидал Брен. Маршрут включал в себя самую заднюю часть крепости и пролегал сначала через обнесенный стенами двор, потом через пахнущий землей другой дворик, тоже огороженный стенами, — здесь он уже начал испытывать неуверенность относительно направления, в котором они двигаются, и относительно разумности прогулки с этим отрядом чужаков.

Банитчи меня убьет, думал Брен. Чжейго объявит мне Намерение. Если охрана вдовы сама не имеет таких планов с самого начала. Банитчи знать не будет, куда я девался, — если уже не следит…

Ну да, это вполне в его стиле…

Что-то грохнуло, как молот, в ворота перед ними, Сенеди открыл створку — и оттуда донесся свирепый визг, подобного которому Брен никогда не слышал в натуре, только в пьесах матчими…

Метчейти, сообразил он с замиранием сердца, видя, как сначала Сенеди, а за ним и вдова проходят в ворота. Лошади, пользуясь отдаленным соответствием.

Но слово лошадь никак не охватывает эту сплошную тьму за воротами, которую не в силах сдерживать слуги, дергающую головой, угрожающую жуткими роющими клыками — лошадью это чудовище можно называть лишь в том смысле, что атеви на таких ездят верхом, да, это лошадь, но только по атевийским меркам, создание, которое помогло атеви пересечь континенты, которое таскало их повозки и охраняло их границы.

Животное вздергивало голову, демонстративно не подчиняясь грумам, ощеривало грозные зубы (на клыках были надеты золотые колпачки). С расшитой, сверкающей от бус уздечкой, с буйной развевающейся гривой, на таком близком расстоянии оно выглядело свирепым, устрашало своей огромностью и беззаботной силой, с которой таскало грумов.

Брен остановился в воротах, посчитав, что так будет благоразумнее, но Илисиди спокойно шла дальше вслед за Сенеди. Остальные охранники теперь к их первоначальному числу добавились еще трое — прошли мимо Брена, говоря, что бояться совершенно нечего, что бы ни твердили ему зрение и слух; он собрал всю решимость и двинулся за спиной у последнего, терзаясь в обществе этих великанов неожиданным искажением перспективы: весь мир внезапно приобрел атевийские размеры, и хрупкая старая атева, опирающаяся на свою клюку, стоящая рядом с жутким чудовищем и протягивающая к нему руку, оказалась такой же огромной, с той же гигантской масштабной шкалы, и таким же пугающим пятном черноты. Такую картину можно было увидеть в Мальгури и несколько веков назад. На месте Илисиди мог стоять какой-то айчжи вполне воинственного возраста…

Он с содроганием смотрел, как метчейта опустила огромную голову и взяла что-то с ладони Илисиди. Проглотила — и принялась, часто посапывая, похватывать ее пальцы сильно вытянутой верхней губой, словно искала еще кусочек, — играет, понял Брен, играет с деликатностью в каждом движении, отзывается на ласку старухиных пальцев, чуть опуская голову, и в каждом прикосновении такая мягкость — поверить невозможно, ведь эта зверюга только что так таскала грумов…

Притворство, напускная ярость, понял он. Это чудовище — ручное домашнее животное, любимое и ласковое. А все представление должно было нагнать страху на пайдхи, глупого земного человека.

— Идите, идите сюда, — сказала Илисиди, оглянувшись на него.

Оперлась рукой на шею метчейты, используя животное как подпорку вместо трости — и требует, чтобы я тоже подошел к этому чудищу!

Ладно, атеви и раньше пытались разыграть его — включая Табини. Атеви при дворе устраивали ему ловушки, чтобы сокрушить его достоинство, а вместе с ним — и авторитет. Так что Брен знал правила этой игры. Он призвал на помощь умеренный гнев и любопытство, которого заслуживало это животное, подошел с замиранием сердца и протянул руку, надеясь, что вдова вовремя предупредит, если существует реальная опасность.

Но полностью на такое предупреждение он не полагался. Он был готов убрать руку. Метчейта вытянула к нему шею — и отдернула.

Он сделал то же самое — и сердце гулко ударило в ребра.

— Еще раз, — сказала Илисиди. — Еще раз, пайдхи. Не бойтесь. Он уже целый год не откусывал пальцев, а то и два.

Брен собрался с духом и вытянул руку второй раз — теперь и он, и зверь повели себя осторожнее; ноздри метчейты быстро раздувались и снова открывались, обнюхивая его — так Брен решил, когда вспомнил, что эти животные в основном полагаются на обоняние — когда-то он это узнал во время подготовки. Голова метчейты была длиной с руку Брена — от плеча до кончиков пальцев. Огромное туловище заслонило солнце. Животное осмелело, теперь оно ощупывало его руку хватательной верхней губой, в общем-то как будто и не угрожая, но смещая его пальцы к торчащим кверху клыкам в золотых колпачках.

На носу у метчейты выделялась небольшая костная пластина, голая, гладкая, серого цвета. Любопытная губа была покрыта мелкими морщинами и сходилась в узкий клин между двумя клыками в золотых колпачках. Метчейта исследовала пальцы Брена, то принюхиваясь, то обдавая его могучим дыханием, с явным восторгом, дергала ушами, как при общении со вдовой, и вроде бы не обижалась, что у него нет ничего вкусного. Щекотала мягкую кожу у него между пальцами и пробовала на вкус кончики пальцев шершавым как напильник языком.

Она уже не шарахалась от него, и его тоже не пугало больше это забавное грубое прикосновение, она с энтузиазмом облизывала ему пальцы, чуть не сдирая кожу, а он испытывал и восторг, и боязнь, и очарование от того, что хоть какое-то существо в этом мире встретило его с таким полным, незамысловатым любопытством — и спокойно приняло то, с чем встретилось. И метчейту не оскорбил его непривычный вкус — вот так, вдовствующая айчжи, сорвались ваши планы!

И тут метчейта допустила совсем уже крайнюю и непредвиденную вольность — потянулась носом к его лицу. Он вскинул руки, чтобы отогнать ее, — а в следующий миг уже ошарашенно глядел на эту гору мрака с каменных плит двора.

— Эй, — сказала Илисиди, придерживая своего зверя за узду, и повернулась к лежащему Брену, — по носу хлопать нельзя, нанд' пайдхи. Бабс извиняется, так ведь, Бабс? Что, не ожидал почувствовать у себя на носу руку, а, бедняга?