Зона 51 - Патрик О`Лири
Я сказал им то, что им не говорили еще никогда. Я сказал им «прощайте».
– Когда-то вы были любимы. – Повернулось несколько голов.
– Все вы. Были любимы. – Еще несколько.
– Может, вы этого не чувствовали. Может, не верили. Может, и к самому ребенку, который вас любил, не относились с любовью, поэтому он и не знал, как передать ее вам.
Я начал называть их имена, узнавая все больше и больше лиц. Словно с моих уст слетали странные песенки. Потом один за другим повернулись последние и смотрели на меня, пока передо мной не расстилалось море черных глаз.
– Кто бы что ни говорил, когда-то вы были любимы. Вот почему вы здесь. Потому что были нужны кому-то настолько, что они вас создали.
Мы преподнесли вам дар жизни. А вы взамен подарили защиту, вдохновение, утешение. Но теперь должны дать кое-что и себе. Дар прощания.
Над толпой разнесся долгий детский стон.
– Ребенок не будет ребенком вечно. Ваше странствие закончилось.
Тогда я поднялся. Чтобы они меня видели и слышали.
– Вы звали меня Вспышник. Я Привратник. И я говорю за всех ваших детей, потому что они не могут говорить за себя сами. Может, они вас и забыли, но я – нет. Может, они вас больше не видят, но я – вижу.
Спасибо, что были нашими друзьями. Спасибо и прощайте.
Ну да, конечно, я расплакался. А вы бы нет, что ли?
Другая концовка – 2019
На следующий день я бродил по дорогому бутику в Санта-Монике – посмотреть, что носят богатые хипстеры: пряжка ремня за 5 тысяч, футболка за 800,– как тут увидел тень. Что-то промелькнуло на краю поля зрения. Я уже знал, что к этому надо относиться серьезно, и не повернулся, чтобы не активировать первобытный инстинкт бегства. И я знал, кто это.
Наверное, я всегда узнавал, что Руди рядом. Иногда это была вонь, через которую проходишь по пути к свежему воздуху. Иногда это было просто невыносимое чувство – как когда видишь, что родитель шлепает ребенка у всех на глазах. А иногда – просто внутри колола боль, будто наткнулся на замерзший труп животного на обочине.
В одном углу магазина висели круглые зеркала, и я знал, что так смогу его увидеть и получу какую-никакую возможность завязать разговор. Потому что я чувствовал и это – на самом деле Руди просто хотелось с кем-то поговорить. Возможно, с этого желания и начинается все зло, когда из-за равнодушия оно неизбежно вырождается во что-то жесткое, и одинокое, ожесточенное и неприкасаемое.
– Привет, Руди, – сказал я, не глядя на него. – А я думал, ты ушел со всеми.
– Ты от меня так просто не избавишься.
– А кто хочет от тебя избавляться?
– Ты. Ты убил остальных.
– Если ты там был, то знаешь разницу. Я попрощался.
– Это одно и то же.
– Нет, Руди. Я не хочу тебя убивать.
После этого он замолчал, а зеркала опустели.
Ко мне подошла невысокая сногсшибательная девочка-продавщица (в моем возрасте все они девочки). Черные кудри, круглые черные глаза и тощие-тощие ноги.
– Я могу вам помочь, сэр?
– Боже, уж надеюсь, – сказал я, но мне не хватало ни на что в их магазине.
И я дал Руди еще время.
Через несколько дней я сидел на краю пирса Санта-Моника и смотрел, как заходит солнце. Россыпь чаек просила с криками подачки. У столбов накатывали и пенились соленые волны, из-за горизонта налетал холодный ветер. Все мимы и художники с набережной уже разошлись – боже, как я их ненавижу. Остались только несколько рыбаков-латиносов да я – ловил последние остывающие закатные лучи над голубым Тихим океаном.
Тогда я и почувствовал его, сидящего рядом. С Руди надо было осторожней. Он всегда мог наброситься, как дикое животное. И я старался сохранять спокойствие и смотреть, как на нас обоих трусливо глазеет толстая серо-белая чайка, словно спрашивая: «Будешь это есть?»
– Привет, Руди.
– Не хочешь меня убить?
– Нет.
– Почему не хочешь? Все хотят.
– Руди. Тебе необязательно так жить.
– Как?
– Необязательно все время быть настороже. Ты не такой уж уязвимый, даже когда тебе страшно. Черт, да ты продержался дольше всех ВД.
– Я никогда не уйду в отставку, – сказал он.
– Что?
– Я был солдатом, хвостом. Рэли – сердцем. Другой – мозгом.
Когда он это сказал, я почувствовал мурашки. До сих пор чувствую, как они бегают у меня по спине и щекочут волосы на затылке. Так это я был его ребенком? Я был тем мальчиком с желтой морской звездой? Значит, Руди был моим…
– Ты был моим ВД?
– Не называй меня так! Как будто ты меня придумал.
Немного погодя я сказал:
– ПуМом?
– Это имя дал мне ты. Мое настоящее имя Рудистайноги.
– Так я тебя точно не называл.
– Нет, так я назвал себя сам. Три слова, которые мне нравятся: Руди. Стая. И ноги. У меня никогда не было ног. Несколько гусей – это стая. А еще я грубый [38] и мне это нравится.
Пуф! И сразу пропал. На целый день.
Наша последняя встреча прошла как-то глупо. Я смотрел, как красный кардинал склонился над глубоким синим бассейном в отеле, любясь своим отражением. На пальме, только что загоревшейся в первых лучах рассвета, раскаркались две толстые вороны. Потом – я сейчас серьезно – во двор влетела колибри, парила несколько секунд над бассейном и упорхнула. Блин. Что с этими птицами не так? Куда ни пойду, везде их вижу. Только я и они, у бассейна; читал газету, попивал утренний кофе. Без сахара, побольше сливок.
Ко мне подошел и принюхался бродячий пес, черный, мокрый и дрожащий.
– Привет, Руди.
– Я тебя вижу.
– Я знаю.
– И могу напасть.
– Да, наверняка. Слушай, хочу поблагодарить, что помог мне в коридоре у портала.
– Чем?
– Тем, что сделал невидимкой. Это круто.
– Это не я. Это Рэли. Мы часто путешествуем вместе.
– Правда? – я огляделся. – И где она?
– Слишком умная, чтобы попадаться на глаза. Но птицы ее обычно замечают.
Какое-то время мы долго молчали, задумавшись о невидимой спутнице.
– А где Другой?
– Тот лакричный ВД, который вас спас.
Я сделал глубокий вдох, вспоминая окровавленный белый мешок, задушивший тетку, которая вырубила Купа. И погибший, защищая нас. Я шумно выдохнул, вспоминая, как его хвост ласково прижал книгу к моей груди.
– Итак. Значит, нас только трое.
Мы помолчали.
Наконец Руди сказал:
– Почему ты
