Захар Оскотский - ПОСЛЕДНЯЯ БАШНЯ ТРОИ (журнальный вариант)

– Вдвоем? - переспросил я. И вдруг мне вспомнилось нечто странное, непонятное, услышанное мною сегодня.

– Ну да! - ответила Фридди. - Они же не могут без мистики, вот у них и родилось очередное поверье: мол, если старик со старухой, которые здесь полюбили друг друга, вместе удавятся, то вместе и попадут в рай. Посмотрели бы вы, как эстетично выглядит такая счастливая парочка в петлях.

– Не надо, Фридди! - взмолился я.

Она возмущенно колыхнула бюстом:

– А что? Они же вешаются. Или платят кому-то из своих, по-здоровее, чтобы тот их прикончил. Еще один местный бизнес. И это после всего, что мы для них делаем. Неблагодарные твари! Нечего было собирать их в лагеря, надо было оставить доживать там, где они и жили. Пусть бы дохли с голоду!

– Фридди, - упрекнул я, - вы все-таки специалист по их культуре. Неужели вам их не жалко? Неужели нет среди них ни одного, кто был бы вам симпатичен?

– Здесь рядом, в пятнадцатом квартале, - сказала она, - живет их поэт, очень талантливый, может быть, великий. Во всяком случае, последний. Али Мансур. Он хороший и забавный, приглашает меня в гости. В своей диссертации я использую много его текстов.

– Как красиво звучит - Али Мансур.

– Это псевдоним, поэты любят звучность. Его настоящее имя - Ибрахим, вполне обыкновенное.

– А о чем он пишет?

– Ну, о чем он может писать. Об одиночестве человека, о тщетности желаний, о смерти. Это же восточный поэт, и он не имеет права на генную медицину. - Фридди отпустила руль и потянулась, разминая свое большое засидевшееся тело. - Беннет освободил вас до трех, сейчас половина первого. Хотите, заедем ко мне? - Ее губы раздвинулись в улыбке, открывая белизну крупных, как клавиши, зубов.

– Фридди, - попросил я, - давайте лучше заедем к вашему Али Мансуру. Если, конечно, он не будет против.

Недовольная гримаса была мне ответом.

– Ну, пожалуйста, Фридди! Я никогда не видел живого поэта! Мы к нему заедем совсем ненадолго, а потом - сразу к вам.

Она пожала плечами, отвернулась от меня и немного прибавила скорость.

Али Мансур встретил нас приветливо и просто, без всяких восточных церемоний. Вообще, на первый взгляд, ничего специфически восточного не было ни в его облике (европейского вида седенький старичок в спортивном костюме), ни в обстановке квартиры. Я с любопытством разглядывал жилище поэта: сплошные застекленные полки с книгами, старыми, бумажными, на арабском и английском. На столе - такой же древний, как эти книги, компьютер.

Фридди явно не сомневалась, что одинокий старик будет рад посещению. Впрочем, она сразу дала понять, что мы спешим и заехали сюда только по моему капризу:

– Познакомьтесь, Али, это наш гость из России, которому захотелось посмотреть на вас.

Старичок поклонился, улыбаясь, но я заметил, как одновременно он скользнул взглядом по моей форме, погонам, тяжелой кобуре, и мне почудилось, что при слове "гость" в его светло-карих глазах сверкнули искры насмешки. Так в зоопарке наделенный разумом лев мог бы взглянуть сквозь прутья своей клетки на очередного любопытствующего посетителя.

– Я читал о России и смотрел русские фильмы, - сказал старичок. - Меня всегда интересовали морозы, снега. Я хотел побывать зимой в какой-нибудь северной стране - России или Швеции. Но запрещают врачи. В прошлом году они сделали мне шунтирование сердца, а гарантий, к сожалению, не дают.

– Побывать в России? - удивился я. - Вы хотите сказать, что вам разрешается покидать лагерь?

– Конечно! - ответила за него Фридди. - Только с сопровождающим. А почему бы и нет? Такому подопечному, как Али, администрация всегда пойдет навстречу.

– Но это значит, - все недоумевал я, - что можно и остальным?

– Остальные не хотят! - отрезала Фридди.

Старичок улыбался.

– Могу я почитать какие-нибудь ваши стихи? - спросил я.

Он вновь поклонился с самым доброжелательным видом, но мне опять почудились сверкнувшие в его глазах презрительные искры.

– Старые стихи, - сказал он, - это выросшие дети, у них своя жизнь. Вас, надеюсь, не шокирует такое сравнение в устах человека, которому не дали иметь настоящих детей? Как мать живет заботами о новорожденном, поэт всегда живет мыслями о новых стихах. Они у меня еще в рукописи. Если угодно, я прочитаю сам. А вы помогите мне, Фридди, я не доверяю машинному переводу.

Он открыл папку, выбрал листок, просмотрел написанное. И вдруг отложил листок, закинул голову и начал громко читать по памяти. У него оказался совсем иной голос - резкий, звенящий, гортанный. Фридди, с любопытством вслушиваясь, забормотала перевод:

Когда всемогущая сила,Которую иные называют Природой,А иные - Богом,Создала Человека для того,Чтобы он Ее познавал,Она зажгла в нем вместе с разумомНеутолимое стремлениеК первенству над собратьями.То был необходимый, но коварный дар!Именно этот огонь,Сжигающий души человеческих существ,Огонь вековечной борьбыНарода против народа,Обычая против обычаяИ каждого человека против всех остальных, -Этот огоньДает энергию для познания и развития,И в то же времяСвоим непреодолимым жаромСам ставит им гибельный предел.И победителям в минувшей войне,Победителям, уничтожившим мой несчастный народЗа его детскую гордыню,За то, что он хотел первенствовать,Пренебрегая мудростью,Уповая на слепую веру и свое множество, -Этим победителямСуждено недолгоТешить гордыню собственную.Всемогущая сила,Которую одни называют Природой,А другие - Богом,Велит Человеку познавать себя,Но никогда не допустит,Чтобы существа человеческие,Возвышаясь в познании, обрели власть над Нею.И то же самое пламя,В котором победителиСожгли мой народ,Пламя междоусобной борьбы,Притихшее на время в душе каждого из них,Разгорится вновь,И разрушит их недолгое единство,И поглотит их самих.А на опустевшей ЗемлеВсемогущая сила,Которую иные называют Природой,Иные - Богом,

Из нашего общего пеплаСоздаст нового ЧеловекаДля того, чтобы он Ее познавал…

Старик остановился, тяжело и прерывисто задышал. Несмотря на прохладу в комнате, лицо его покрылось каплями пота. Он сел. Морщась и виновато улыбаясь, достал лекарство и бросил таблетку в рот.

Когда мы с Фридди вышли из его дома и сели в джип, она сказала:

– Старичок сходит с ума. Этот последний опус я, конечно, не стану включать в свою диссертацию.

– Не заметил ничего безумного.

– Потому что не знаете арабского. Беглый перевод со слуха - только тень. Бр-р, у меня так мороз по коже от его завываний!