Клиффорд Саймак - Последний джентльмен (пер. О.Нартовой и И.Петрушкина)

— Оставь его в покое! — яростно сказала Глэдис. — Я подогрею ему кофе.

Харрингтон попросил Джо:

— Вы не отдадите мне эту газету?

— Конечно, отдам, приятель! Я уже просмотрел ее. Читаю только спорт!

— Спасибо, — сказал Харрингтон. — Мне нужно кое с кем повидаться.

Вестибюль здания "Ситюэйшн" был пуст и весь искрился — яркая искра была торговой маркой журнала и людей, делавших его.

Медленно и величественно за стеклянной стеной поворачивался огромный глобус. Под ним циферблаты показывали поясное время. А на глобусе был обозначен значками ход мировых событий.

Харрингтон остановился перед дверью и осторожно заглянул внутрь, смущеный и озадаченный яркостью и сиянием. Он медленно сориентировался. Рядом с лифтами — указатель и доска объявлений, на которой ничего не было, а за ней — на дверях — табличка:

Харрингтон пересек помещение и остановился перед указателем. Изогнув шею, он отыскивал нужное имя.

Он отвернулся от доски и нажал кнопку лифта На третьем этаже лифт остановился, он вышел. Слева от него тянулся длинный ряд кабинетов. Он пошел налево: триста семнадцатый кабинет оказался третьим. Дверь была открыта

Харрингтон вошел. За столом, заваленным книгами, сидел человек Груды книг были на полу и на полках вдоль стен.

— Мистер Мэдисон? — спросил Харрингтон.

Человек поднял голову от книги. И неожиданно Харрингтон вновь оказался в дымном темном кабинете, где когда-то давно разговаривал с безлицым незнакомцем. Но тот больше не был безлицым. Харрингтон узнал его — по исходящей от него какой-то гипнотической силе, по странному, почти неприличному чувству физического превосходства.

— Харрингтон! — воскликнул безлицый человек, который теперь обрел лицо. — Как хорошо, что вы пришли! Невероятно, чтобы мы с вами…

— Да, невероятно, — подтвердил Харрингтон. Он едва сознавал, что говорит. Он ответил автоматически, чтобы спастись от удара, — сработал простой защитный механизм.

Мэдисон встал и обошел вокруг стола, идя ему навстречу. Если бы Харрингтон смог повернуться и бежать, он сделал бы это. Но он не мог бежать. Он был ошеломлен, он онемел, он не мог сделать ни одного движения, кроме автоматических жестов вежливости, которые были выработаны в нем тридцатью годами аристократической жизни. Он знал, что лицо его вежливо и невозмутимо, и был благодарен себе за это; он знал, что ни в коем случае не должен показывать, что узнал своего собеседника.

— Невероятно, — продолжал Мэдисон, — мы с вами никогда не встречались. Но я прочел все написанное вами, и мне все очень понравилось…

— Мне, право, неловко, — сказала спокойная и невозмутимая часть Харрингтона, протягивавшего руку. — Это моя вина, что мы никогда не встречались. Я вел слишком затворническую жизнь. — Он ощутил в своей руке руку Мэдисона и почти конвульсивно сжал пальцы: рука оказалась сухой, холодной и похожей на клешню. Этот человек был подобен хищнику, грифу: тонкая сухая кожа, плотно обтягивающая череп, проницательные беспокойные глаза, совершенное отсутствие волос, рот, подобный ножевой ране.

— Пожалуйста, присаживайтесь, — пригласил Мэдисон. — Нам есть о чем поговорить.

В комнате был лишь один стул, свободный от книг. Харрингтон неловко сел, во рту у него все еще было сухо от страха.

Мэдисон снова вернулся на свое место и склонился над столом.

— Вы очень похожи на свои фотографии, — заявил он.

Харрингтон пожал плечами:

— У меня хороший фотограф, — издатель настаивал.

Он чувствовал, что постепенно возвращается к жизни, что оцепенение проходит, и две части его существа вновь сливаются воедино, становясь одним человеком.

— Мне кажется, — заметил он, — здесь у вас преимущество предо мной. Не могу припомнить, чтобы видел когда-нибудь ваше фото.

Мэдисон шутливо погрозил ему пальцем:

— Я — аноним, — сказал он, — вы, конечно, знаете, что все редакторы лишены лица. Они не должны навязывать себя общественному мнению и сознанию.

— Думаю, это ошибка, — возразил Харрингтон, — но поскольку вы считаете, что так лучше, не буду спорить.

Он почувствовал панику: замечание о безликости редакторов не было, похоже, случайным.

— А теперь, когда вы пришли повидаться со мной, — сказал Мэдисон, — боюсь, это связано со статьей в утреннем выпуске.

— Вы правы, — спокойно согласился Харрингтон. — Именно поэтому я здесь.

— Надеюсь, вы не очень сердитесь?

Харрингтон покачал головой:

— Вовсе не сержусь. В сущности я пришел поблагодарить вас за ту помощь, что вы оказали мне. Я уже думал об этом. Я говорил себе, что должен это сделать, однако…

— Однако, вы беспокоились из-за своей ответственности. Перед читателями. Возможно — перед самим собой.

— Писатели редко замолкают, — проговорил Харрингтон. — По крайней мере добровольно. Это не по правилам.

— Но это было очевидно, — возразил Мэдисон. — Такое решение казалось настолько естественным, настолько необходимым, что я не мог сопротивляться. Наверное, я даже хотел повлиять на вас. Вы так прекрасно изложили в своей последней книге то, что говорили уже много лет назад, что было бы стыдно пытаться что-то добавить. Совсем другое дело, если бы вы нуждались в деньгах и продолжали писать ради них, но ваши гонорары…

— Мистер Мэдисон, что бы вы сделали, если бы я выразил протест?

— Мне пришлось бы публично извиняться самым жалким образом. И я постарался бы сделать это как можно лучше. — Он встал из-за стола и снял со стула стопку книг. — Я просматривал ваши последние книги, и кое-что мне хотелось бы с вами обсудить.

"Конечно, вот он ключ, — подумал Харрингтон, глядя, как Мэдисон листает книги. — Но он и что-то большее, этот Сэдрик Мэдисон". Он знал, что должен как можно быстрее выбраться отсюда, и в то же время это нужно сделать так, чтобы не возбуждать подозрения. А пока что, напомнил он себе, он должен продолжать играть роль писателя, культурного человека, последнего джентльмена.

— А, вот оно! — с торжеством воскликнул Мэдисон. Он заторопился к столу, сжимая в руке книгу. — Вот здесь, в главе шестой, вы пишете…

Луна садилась, когда Харрингтон миновал массивные ворота и направился по дорожке к прекрасному белому дому на холме. Он вышел из машины и поднялся по широким каменным ступеням, ведущим к его дому. Добравшись до верхней ступеньки, он остановился, чтобы взглянуть на освещенный луной склон, заросший травой и тюльпанами, белеющими березами и темными вечно-зелеными растениями. Он подумал, что на такое человек дожен смотреть как можно чаще — захватывающий дыхание миг призрачной красоты, момент, вырванный из вечного движения от рождения к смерти. Он гордо стоял на вершине, позволяя лунной красоте ночи проникать в его душу. Это, — сказал он себе, — один из тех непостижимых моментов жизни, которые невозможно предвидеть, а впоследствии — оценить или проанализировать. Он слышал, как открылась дверь, и медленно повернулся. На пороге стоял старый Адамс, его фигура вырисовывалась в свете ночника на столе в прихожей. Белоснежные волосы были взъерошены и сверкали вокруг головы, как нимб: одной рукой он запахивал на груди халат.