Сергей Другаль - Закон равновесия

Я всплыл, залез на плотик и прилег отдохнуть. На берегу суетился карчикалой, и я лишний раз подивился несоответствию его внешнего облика и внутренней сути. Положив подбородок на колени, о чем-то размышлял Вася. Ничего, подумал я, это ему полезно, размышлять. Летяга снизилась надо мной, один ее глаз был неестественно свернут в сторону, я оглянулся: два поплавка с камерами, сорванные с якорей, плавали неподалеку.

Пришлось снова натягивать маску и нырять. Божьей коровки на месте не оказалось, слабый писк маячка доносился откуда-то издалека, оставшиеся камеры смотрели на пустое место. Ладно. Я отцепил их от якорей, пусть всплывают, включил водометный движок, размещенный на спине между баллонами, настроил автопилот на поиск маячка и двинулся в сторону писка.

Это меня чуть не угробило, ибо не успел я промчаться и километр, радуясь усилению сигнала, как меня дернуло, перевернуло и поволокло зигзагами то вверх, то вниз, то в стороны. Ну да, я же на автопилоте, а этот лихой зверь, всуе названный божьей коровкой, непрерывно менял курс, и я метался за ним, как привязанный, ибо автомату одна забота — держать зуммер на усиливающемся звуковом уровне. Но какова прыть! Это продолжалось довольно долго, но нет такого живого сердца, чтобы выдержало гонку с железным мотором: я догнал зверя.

…Ничего похожего на божью коровку: крытый мехом удлиненный эллипсоид с ластами и усатой мордой. Ни дать ни взять земной тюлень. А на продырявленном ухе болтается серьга — тот самый маячок, который я самолично прицепил на ухо божьей коровке, когда она с присущей, ей неспешностью двигалась по песку к воде. Нужно ли обладать изощренной проницательностью нашего капитана или разухабистым интеллектом Льва Матюшина, чтобы понять происходящее? Не нужно. Вывод очевиден: в этом тумане, в бульоне из ферментов, гормонов, бесхозных хромосом, вирусов, фагов, осколков органических кислот и, конечно, неизвестных нам мощных катализаторов органических реакций, с животными происходят удивительные метаморфозы. Вообще говоря, ничего нового. На Земле это рутинное явление: гусеница превращается в куколку, куколка в бабочку… На Афсати, надо полагать, метаморфозам подвержены не только насекомые, но и другие формы жизни…

Я размышлял, лежа на поверхности озера, а рядом шумно дышало, не могло отдышаться то, что было опрометчиво названо божьей коровкой. Неподалеку на воде образовался бугор, и из него вылетела здоровенная мокрая птица с голой шеей, тяжелым клювом и жуткими когтями. Она, явно не водоплавающая, зависла надо мной, уставилась орлиным взором. Стервятник! Но я-то здесь при чем? А вдруг укусит или даже клюнет — меня, беззащитного… Хищный такой!

Я тихо ушел под воду, собрал за свисающие тросики камеры и потащил их к берегу.

Свои планерки мы традиционно совмещаем с ужином. Очень хорошо подводить итоги дня за гречневой кашей со шкварками, а намечать дела на день грядущий за фруктовым десертом. Десерт — это когда в прозрачную вазочку кладутся дольки мандаринов, кусочки абрикосов и груш и все заливается полусладким шампанским или, на худой конец, яблочным сидром. Потреблять надо, уже будучи сытым.

Ламель еще не закончил сервировку стола, как Вася сказал, ни к кому не обращаясь:

— Пусть мне кто-нибудь объяснит. Я, как поем, сразу тяжелею. Раньше этого не было.

— Когда раньше?

— Ну, лет сто назад.

— Вася! Тогда ты был на сто лет моложе. И твой растущий организм утилизировал все, что ты в него вводил.

— Так что ж, мне теперь меньше есть? — Вася хмуро задумался. — Нет, я на это не пойду. Аппетит на то и дан, чтобы его удовлетворять. — И он принялся за черепаховый суп. Лично я эту баланду терпеть не могу.

Еда беседе не помеха, а вот зрелища отвлекают. Особенно такое, где божья коровка, очнувшись от долгой неподвижности, стала, теряя шерсть, сворачивать свой панцирь, на глазах превращаясь в нечто похожее на выпрямленный банан. Дикое зрелище. Плоские ногтевые пластины на лапах отпадали — и уже у нее не ноги, а длинные упругие ласты. Еще с другого конца превращение не завершилось, а это кроткое травоядное ощерило зубастую пасть и, не теряя времени, хапнуло проплывающую мимо рыбку. А ведь в виварии даже бугорчатый арнольд по сравнению с божьей коровкой казался лютым хищником. Вот когда раскрылся зверский характер этой скотины: едва оформившись, коровка поглощала все, что плавало самостоятельно, — и рыб, и голых моллюсков, и полупрозрачных ракообразных. Никем не гнушалась. И все эти злодейства совершала, практически не трогаясь с места, в окружении телекамер. Потом эта божья напасть дернулась всем телом, взбрыкнула и исчезла, подняв со дна непроницаемую муть. Что она там делала на чистой воде, можно только предполагать. А ела б водоросли, слова бы не сказал в осуждение.

…Капитан выключил дисплей, оглядел нас, жующих.

Космофизик почесал свою стреляющую искрами бороду:

— Морж, к примеру, практически живет в воде, а вот размножается на суше. Аналогия.

— Про моржа это ты хорошо сказал, — заметил Вася. — К месту.

Остальные сотрапезники промычали что-то невразумительное, и капитан вынужден был подвести итог дискуссии:

— Ну-с! Мы уже здесь чуть не сто дней, а все не у шубы рукав. Смотрите! — На дисплее возникла таблица. — Это обработка наблюдений, выполненных летягами. Сколько животных в фиксированный период вошло в озеро, столько и вышло из него. Теперь по группам: число жвачных входящих равно числу хищников выходящих. Какой отсюда вывод? Не делайте задумчивых лиц — отсюда никакого вывода не следует, кроме одного: они не тонут, они все остаются живыми. Но зачем тогда это Афсати?

Капитан одушевлял планету. Мы тоже. Афсати, как и Земля, как и другие населенные планеты, заботилась о детях своих, давая им все нужное для жизни и подчиняя их своим законам, следуя которым равно благоденствуют все живущие и нарушение которых приводит к трагедиям. Здесь не было человека и, следовательно, некому было нарушать великий вселенский закон жизни: живи и не мешай жить другим. Осторожное отношение любой планеты к жизни проявляется, в частности, и в отсутствии революционных преобразований. Все происходящие изменения — результат эволюции, бережной и для обитателей незаметной. Но как говорит капитан: зачем это Афсати?

Так рассуждал я, ковыряясь в своем вегетарианском винегрете. Проницательный читатель уже, видимо, понял суть дела, тем более что здесь я даю концентрат относящегося к данному вопросу. Но мы пока не понимали ведь наша жизнь состояла из великого множества больших и мелких событий. В экипаже каждый был занят своим делом и мало интересовался делами чужими. Планетолог, например, и его верный кибер бурили планету в разных местах, изучая недра. Мне до сих пор кажется, запрети ему бурить — и он завянет, как незабудка. Космофизика интересовало магнитное поле Афсати и, как он говорил, места, где пересекаются планетные параллели с меридианами: там пучности всех видов излучений. Интересно ему было и отсутствие слоя Хевисайда, что вынудило нас с целью обеспечения связи подвесить над планетой восемь трансляционных суточных спутников. Астроном составлял графики возмущений в движении трех лун Афсати и тем был счастлив. Океанолог ушел в сине море, одно из десяти, украшающих лицо Афсати. Появлялся на базе раз в три дня, озабоченный и пахнущий свежестью. Ну, я биолог, корабельный врач — и этим все сказано.