Геннадий Гор - Скиталец Ларвеф

- И я тоже видела тебя во сне, милый. Мы были вместе, всегда вместе наяву и не разлучались даже во сне.

Эроя была увлечена своей работой. Она занималась археологией и палеонтологией. Все ее интересы были на Дильнее. Меня интересовал космос, я изучал время и пространство. И не удивительно, что немного спустя я снова стал мечтать о рейсе в неведомое... Космос! Он манил меня, заставляя завидовать всем, кто улетел осваивать безграничные пространства. Я упрекал себя в малодушии, называл себя трусом. Чего я боялся? Опасностей? Нет. Смерти? Нет.

Я боялся продолжительной разлуки с Эроей. Я мысленно представлял себе это расстояние в несколько десятилетий, готовое встать между мною и ею.

Да, в этом было нечто коварное, в нем, в этом пространстве, в этой дистанции. И все же космос манил меня. Я знал всю историю освоения пространства, от первой ракеты, преодолевшей силы планетной гравитации, и до самых последних путешествий далеко за пределы нашей Галактики.

Космос манил меня. Прожить жизнь и не побывать вдали от привычного и известного - да стоит ли тогда жить?

Мы жили с Эроей в ярком и бесконечно интересном мире. Дильнея набирала силу. Она была похожа на огромную ракету, заряженную энергией и устремленную вдаль.

А что такое даль? На этот вопрос ответит и астроном и ребенок. Но чей опыт будет ближе к истине-ученого, вычислившего расстояния от бесчисленных звезд одной Галактики до звезд другой, или школьника, измерившего шагами расстояние от дома до школы? Я убежден, что к истине будет ближе ребенок, ощущающий даль сердцем, всем существом, даль с ее музыкой неизвестности, безграничную даль.

И вот я узнал, что такое даль не на астрономической карте, а на опыте.

С тех пор как я поселился на Уэре, я непрестанно думал о Дильнее, о ее садах и лесах, о ее реках и озерах, которых мне сейчас так не хватает,

РАЗГОВОР МАТЕМАТИКА С ЭРУДИТОМ

- Физа, - сказал Математик девушке, - ты веришь, что ваш всезнайка никогда не ошибается?

- Никогда! Его ежегодно проверяют и программируют крупные специалисты.

- Ну что ж, мы его сейчас проверим.

Математик подошел к электронному Эрудиту и включил "В" и "О" - вопросник и ответник.

- Я слушаю вас, - сказал предупредительным голосом автомат.

- Скажите, умели ли первобытные дильнейцы вычислять?

- Умели.

- Уж не хотите ли вы сказать, что их сознание проникло в сущность числа?

- У них было другое математическое мышление, чем у нас с вами, - ответил Эрудит.

- А именно?

- Их математика была не столько количественной, сколько качественной.

- Вы шутите, качество не имеет никакого отношения к числу, к его отвлеченной от всего конкретного сущности.

- У нас с вами - да, А у них дело обстояло иначе.

В голосе автомата послышались фамильярные нотки.

- Мы с вами, - продолжал автомат, переходя на интимный, почти дружеский тон, - вычисляя, абстрагируемся от качества. Они этого не умели. Для длинных и продолговатых предметов у них были одни числительные. Для круглых другие, для плоских-третьи. Вот это я имел в виду, когда говорил о качественной математике древних.

- Благодарю. Вы рассказали мне о том, чего я не знал. Правда, в раннем детстве я тоже не мог понять, как к яблокам можно прибавить вишни. Яблоки сладкие, а вишни кислые. Я, по-видимому, тоже мыслил как первобытный охотник.

Эрудит вежливо промолчал.

- Но не думаете ли вы, что математика когда-нибудь вернется к тому, от чего ушла, от количества к качеству?

- Вы спрашиваете меня о будущем? Прошу задавать вопросы только о прошлом. Я не пророк. Я только справочник. - В голосе электронного Эрудита прозвучала насмешка, смешанная с обидой,

- Еще раз благодарю вас, маэстро. Вы меня просветили.

Выключив Эрудита, математик сказал Физе Фи:

- Он действительно меня просветил. Представляешь, я себя считал знатоком математики, а не знал о качественных числительных первобытного мышления.

- Ну, вот видишь. Значит, он уж не так устарел.

- Меня не удовлетворяет в нем одно - в нем факты абстрагированы от темперамента. Его уравновешенность меня бесит.

- Но не забывай, что он только справочник, а не исследователь.

- Для справочника он все же слишком амбициозен.

Математик, чтобы не сидеть без дела, вычислял. С помощью абстрактных знаков и символов он хотел поймать в силок математической логики нечто неповторимое - жизнь, бытие, нравы первобытного охотника. Лаборатория была занята тем, что пыталась создать модель давно исчезнувшего мира. Но для Физы Фи и для молодого математика не менее важен был другой мир, мир длящийся и чудесным, не нуждающийся в модели.

Эроя вошла в лабораторию и невольно остановилась, услышав голос Эрудита.

- Любовь, - говорил важно Эрудит, - это чувство. Приведу пример. Икс влюбился в Игрек. А в это время некто третий, назовем его Зет, дублирует переживания Икса. Он ревнует. Что же такое любовь? На этот вопрос некоторые специалисты далекого прошлого отвечали так: "Любовь это ненадолго возникшая иллюзия, которой природа, вид и эволюция пользовались для своей цели продолжения рода, цели, не имеющей ничего общего с интересами Икс, Игрек, Зет как личностями".

Эроя подошла к Эрудиту и выключила его.

- Физа! - крикнула она.-Сколько раз я тебя просила не задавать ему вопросов, в которых он не компетентен. Вы испортите мне автомат.

ТЬМЫ МИНУВШИХ СТОЛЕТИЙ

Стрелка прибора двигалась назад, в прошлое, отмеривая столетия.

Голос Эрудита на этот раз звучал торжественно, доносился как бы из прошлого:

- Его имя родилось вместе с ним. Его назвали. А значит, вырвали из хаоса и неопределенности всего неназванного. Его назвали. И он определился, стал неповторимым.

Он имел имя, как все окружающие: мать, братья, сородичи.

Как его звали? Мне неизвестно. Но в продолжение двадцати лет, пoка он жил, он откликался, кoгда произносили слово, слившееся с ним и обозначавшее его. Тогда имена имели магическую силу. Имена охотников, зверей и вещей, которых мы сейчас считаем неодушевленными. Тогда все, что имело название, казалось одушевленным. Дышали горы, говорили реки, грустили и радовались деревья. Луна и камень, лесная тропа и набежавшая волна-все было полно трепета жизни, невысказанного значения; мгновение дышало, как убегающий олень, и билось, как живая рыба в ладони...

Нам невозможно так увидеть мир, как видел его он и его сородичи. Древний эпос, слова-вещи, слова-звери и слова-птицы, чувства, сливавшиеся с предметами, как капли в звенящем, поющем грохоте водопада. Разве можем мы это почувствовать и понять, как чувствовал и воспринимал он?

Он лежал у водопоя, подкарауливая зверя. В руках он держал лук, изогнутую тугую ветвь, схваченную тетивой-сухожилием.... Ноздри его вбирали воздух. Мир говорил с ним на незнакомом нам, на сильном, щекочущем чувства языке запахов. Когда наступил миг, он натянул тетиву, и стрела соединила его - настороженного и ликующего - с насмерть раненным зверем. Зверь бился, хрипел, А он бежал к добыче, торопился, чтобы каменным ножом освежевать и напиться теплой живой и животворящей крови. Он радовался, он пел от восторга. Разве мы умеем так петь? Мы поем, повторяя чужие, не нами придуманные слова и мелодию. Мелодия и слова ожили в нем в тот же миг. Они были как натянутая тетива, как стрела, соединившая его желание и сметку с попавшим в беду зверем. Он пел, восхваляя мир, а заодно и самого себя-ловкого, удачливого, сметливого ловца. В своей импровизированной песне он помянул и имя той, у которой быстрый взгляд и сильные, вечно куда-то бегущие ноги. Назвав ее имя, он как бы вырвал ее из сна, свою бегунью... Он как бы трогал ее ноги, обнимал шею и вдыхал запах ее тела...