Борис Крылов - Русалочка

- Ты же знаешь, моя вода - ледяная. Но я исправлюсь, я изменюсь, стану теплой, стану горячей, сделаю тебя богатым и счастливым! Ты... ты только дождись меня, хорошо?

- Что ты такое говоришь?

- Дождись меня, но возвращайся не раньше, через трое суток, и ничему не удивляйся, ничего без меня не предпринимай! Поцелуй меня... - я коснулся холодных губ, - чао! - выкрикнула Мара, нырнув, волосы разбежались по воде... Загипнотизированный, я покинул квартиру.

Лужи примораживало к земле. Ветер лениво потянулся, распрямив спину, нехотя поднялся, зашелестел истлевшими прошлогодними листьями парка. Разогнав нашествие туч, он включил месяц-ночник, осветив мой незрячий путь. "Как я мог оставить ее одну? Бросил? Выходит, что бросил. Ну чего я к ней пристал? Нет у нее ног и не надо! Пусть будет хвост". Я представил себе Мару: мягкие волосы, нежная грудь, огромные бездонные глаза, ласковые пальцы, розовый язычок, алые губы. "Разве ты не мог обойтись всем этим? Тьфу, скотина! О чем ты все время думаешь?! Неужели в душе не осталось святого и светлого?" "Осталось, - поправил меня вэ-гэ, - ведь твои фантазии никогда не обретут реального подкрепления. Именно чистота русалок защищает всех нас от полного падения..." "И тебя?" удивился я, но безответно. "Наверное, ты прав..." - вздохнул я, вспоминая, как носил Мару на руках, как целовал в мочку уха, как окунал ее в воду, умиляясь, а она, шалунья, резвилась в айсбергах взбитого шампуня.

Повалил снег, наполнил аллеи парка, скрасив одиночество моего бесконечного пути. Я прибавил шагу, но холод так близко подобрался к костям, что я решительно приступил к поисковой программе Видеофон. Только в третьей кабине аппарат не был изуродован, но и он, внедрившись в линию связи, скрипел, мигал глазом, покашливал: контактный инвалид, но работал!. "Толька, ты?!" - заорал я. "Точно так!" "Узнаешь?" "А кто, кроме тебя, может так орать?! - обрадовался Толик, - Ты откуда, пропащая твои душа?" "Я возле катькииого садика". И в этот момент экран подключился.

- Тебя подобрать? - спросил Толик, рот его подергивался и занимал почти весь экран.

- А твой эмоб исправен?

- Как никогда прежде. И дома - пустыня. Теща потащилась смотреть участок, семейство - за ней.

- Далеко? - поинтересовался я.

- Где-то в районе Сяських Рядков. Вернутся через неделю.

- Неделя отменяется. Приюти на три ночи. Идет?

- О чем речь... договорились! - и через пятнадцать минут я уже оттаивал внутри коврово-музыкальной шкатулки эмоба.

- Выпивка есть? - заинтересованно спросил Толик, поворачивая голову, хмыкнул, видя, как я растерянно пожимаю плечами. - Не густо! - засопел рулевой, выпячивая нижнюю губу.

Я причмокнул, передразнив его, и достал из кармана стопку бумажек.

- Откуда? - удивился Толик, - неужели, как все нормальные люди, начал воровать? - пошутил хозяин эмоба. - Гуд! - порадовался он за нас обоих. - Для начала скинемся по две сотни, идет?

Я махнул рукой, соглашаясь на любые варианты. "Пьянству бой! - вынырнул вэ-гэ. - Про меня не забудьте!"

- Давай заглянем к одному барыге, - Толик резко свернул в переулок, - и возьмем у него пару ящиков сла-авной баарматухи.

Мы пили неторопясь, но планомерно. Моя истерзанная душа, плача, ругаясь и сморкаясь, рассказывала сотрапезнику о русалке, о большом чувстве, которое она возродила во мне, о любви и нежности... Толик, плача в ответ еще горше, твердил, что не верит ни единому моему слову... но рад за меня, рад за Мару, рад за себя, рад за девушку по имени Лиззи - я так и не понял, кто она такая, - рад за всех влюбленных на планете Земля, рад за всех существ, занимающихся любовью в обозримом секторе Галактики... Какое-то время мы нелицеприятно обсуждали его жену, его тещу, на что Бобе произнес свой известный и единственный тост, что лучше смеяться над собой до свадьбы, чем после нее. Оказалось, что постепенно у Толика собралась вся наша рыболовная команда: добровольное принятие алкоголя сменялось вынужденным неприятием бредовых сновидений. Время сжалось пружиной, распрямилось: неделя исчезла, как не было ее никогда.

Я резко протрезвел. Толик представил меня теще, отвлекая ее. Пока мы раскланивались, да расшаркивались, ребята набили пустыми бутылками три мешка из-под турнепса, вынесли их на лестничную площадку. Толик, побрившись и переодевшись, пригласил меня в эмоб, довез до дома. Мы взбежали по лестнице, захлебываясь в винных парах, распахнули незапертую дверь квартиры: никого... ни в комнате, ни в кухне, ни на балконе... Из ванной, куда первым заглянул Толик, извергались громовые раскаты его хохота: скрючившись, сложившись пополам, он подергивался, сжимая руками живот, пытаясь справиться с собой.

- Это... - произнес он, уловив короткую паузу, - ... она и есть, любимая твоя... русалочка?.. - и захохотал дальше.

В воде - меж листьев и травы - пряталась огромная щука. Я вытолкал Толика взашей, он не сопротивлялся, продолжая гнусно хихикать:

- Ну и бабу ты себе отхватил! - гаркал он, погружаясь вместе с кабиной в шахту лифта. - Ну и красавицу!

Я запыхтел, сжал кулаки, так мне захотелось перерезать стальной трос, взять наточенные маникюрные ножнички и чик-чи-рик - поставить шлагбаум его злобствованиям. "И взобрался я на дерево высоченное, по суку прополз толстенному, срезал я сундук таинственный, расколдованный; срезал ножничками маникюрными..." Крики стихли, кабина, оттолкнувшись от бетонного дна колодца, пошла вверх. "Вынул я из сундука коробок с жизнью, жизнь на кончике иглы, иглой проткнуто яйцо, яйцо в утке, утка в животе Толика..." Кабина замерла на площадке перед самым моим носом: соседи? Нет, полудверку оттащил на себя Толик и тихо, из-за решетки, миролюбиво, но настойчиво, сказал:

- Не пей больше, друг ситный, ладно? - и отпрянул внутрь своего временного жилища, отпустив полудверку, - пнул я ногой металлическую решетку... "И упал он вместе с кабиной зеркальной, отсеченной от мира реального, на самое дно, самого глубокого беспросветно-паутинного подвала, в самую гущу скоплений канализационных..."

Я долго терзал душу глупыми надеждами мести - пока из глаз не потекли слезы, пока не вспомнил, что ждет меня в растерзанной квартире...

Опустившись возле ванной, сглатывая слезы, я смотрел на пятнистую рыбину, которая стояла в воде, не шевелясь. Я ожидал чего угодно, только не этой уродины. Как она могла так себя изуродовать? Я погладил щуку по корявой хребтине:

- Что же ты сделала с собой, девочка моя дорогая? Ведь мы так любили друг друга... "Любили? - напомнил о себе беспощадный вэ-гэ. - Она - да! А ты? Кого, кроме самого себя любил?"

- Ее, ее любил! - возразил я, продолжая поглаживать щуку. "Любишь и пьешь, пьешь и любишь, а по-трезвости сопли пускаешь". - Ты не прав!.. - застонал я, пальцы разжались, отпустили рыбину, но остались по пояс в болотной воде; щука лениво вильнула хвостом, резко вывернулась и вцепилась мне в кисть...