Олег Корабельников - Надолго, может, навсегда

- Но как я сделаю это? Я ей совсем не нужен. Для нее я умер.

- А ты изменись.

- Я думал об этом. Но как же я изменюсь? Ей нужен сильный, волевой мужчина с широкими плечами и стальным взглядом. А я...

- Опять "я". Отстранись немного от себя, от своего нытья и давай метаморфируй.

- Чего? - не понял Климов.

- Изменяйся, говорю. Всего-навсего. Это же так просто.

- Может, для тебя просто, - засомневался Климов, - а я не умею.

- Захочешь - изменишься, - твердо сказал сосед и громко высморкался. Было бы желание. Если, конечно, ты считаешь, что все дело во внешности. Это вообще - раз плюнуть.

- Не смогу, - сказал Климов, морщась.

- Еще бы! Ты даже анальгин взять ленишься. Предпочитаешь страдать. Ну-ка, вставай, тебе говорю!

- Не кричи на меня, - сказал Климов, но все же встал.

- Ты ведь раб по своей натуре.

- Опять ты за свое. Я - свободный человек.

- Раньше ты был рабом у жены, а теперь у самого себя.

- У меня есть свобода выбора, - заспорил Климов, запивая таблетку.

- Вот потому ты и не свободен! - позлорадствовал сосед. - Свобода выбора уже является несвободой вообще.

- Нелогично.

- Еще как логично! Диалектика, мужичок, диалектика. Сильная штука.

- Ты облака выстирал? - спросил зло Климов.

- Выстирал. А ты хочешь в гости зайти?

- Хочу!

- А меня нет дома. Я ушел в магазин за хлебом. Вот так-то. Клизма...

- Глупый ты, - сказал Климов. - А еще Бог...

Пришла Люся. Она заставила его поесть, почти насильно одела и вывела на улицу. Взяв под руку, она болтала о пустяках, рассказывала об очередных похождениях Терентьева, о том, что погода в октябре стоит на удивление сухая и теплая, а на юге сейчас и подавно тепло. И еще о том, что в детстве она любила собирать гербарий из сухих листьев. Климову было неинтересно слушать ее, он молча кивал головой и думал о том, что его жена никогда не болтала понапрасну и вообще чаще молчала, а если и говорила что-нибудь, то взвешивая слова, правильно строя фразы, спокойно и красиво.

"Да, - подумал Климов, - лучше ее не бывает и быть не может". И глубоко вздохнул.

- Вечером мы пойдем в бар, - сказала Люся решительным тоном.

Климов снова вздохнул и покорно согласился. Ему было все равно. Он привычно положился на волю женщины. Так было легче, не надо было решать самому сотни малых проблем. Женщина знает, женщина умеет, женщина решит. А он - ребенок, дитя, почти что ангел в своей бесплотности и покорности.

- У меня нет чистой рубашки, - тихо сказал он. - И стирального порошка тоже нет.

- Ну, Климов! - осуждающе сказала она. - Не мне же стирать твои рубашки.

Они долго гуляли, заходили в магазины, она выбирала, он платил, потом зашли в кино и смотрели, как люди, получив свою пулю, умирают мгновенно и беспечно, словно бы смерть для них такое же привычное дело, как сон и еда.

Вечером они пошли в бар. Климов был гладко выбрит, галстук завязан безукоризненно, туфли начищены. Он нравился самому себе, и остальное его не интересовало.

Перед сном она попросила показать фотографии жены и детей. Он слегка перепил в баре и долго копался в альбомах и папках.

- Не знаю, - сказал он. - Куда-то делись.

- Она подала на алименты? - спросила Люся, надевая принесенный из дома халатик.

- Отказалась. И вообще она забыла меня.

- Ну и дура, - сказала Люся. - Ну и хорошо, что дура. Забудь и ты. А фотографии найди. Мне интересно.

На другой день была суббота, и Люся заставила его заниматься стиркой, уборкой, сама же быстро перезнакомилась с соседями, которых Климов едва помнил в лицо, и казалось временами, что он с Люсей живет уже много лет, но Климов отгонял эту мысль и все чаще его раздражала та или иная черта в ней, не сходная с его женой.

С тоской занимаясь непривычной работой, Климов вспоминал о том благословенном времени, когда все это было далеко от него, и если он что-нибудь делал, то так нарочито неумело, что жена молча отстраняла его и заканчивала сама. Он знал, что она презирает его за эту слабость, но противиться ей не умел да и не хотел.

"Одна жизнь, - думал он, неловко выжимая белье, - одна судьба, одна женщина. Судьба должна быть прямой линией, это и есть счастье. Для чего мне эта женщина, если нет моей, единственной?"

Вечером Люся сидела перед зеркалом и причесывалась. Потом она смывала тушь и тени, стирала помаду - лицо ее изменялось, и становилось видно, что ей давно за тридцать, что она устала и, быть может, больна, и к Климову пришло недоумение: что делает здесь эта женщина? Вот пришел к нему в дом чужой человек, непрошеный, незваный, покрикивает на него, заставляет спать на полу, а сам, как хозяин, расположился перед его зеркалом, призванным отражать только самого Климова, и делает вид, что все здесь принадлежит ему. Климов привык говорить то, что думает, потому что к нему всегда относились, как к слабому капризному ребенку, который может позволить себе роскошь делать все, что ему вздумается. И он спросил Люсю так:

- Ты что делаешь?

- Готовлюсь ко сну, - ответила она, не оборачиваясь.

- Тебе негде спать?

Она обернулась, недоуменно посмотрела на него и пожала плечами.

- Ты как сюда попала? - спросил Климов. - Разве я тебя звал?

- Не хами, - сказала Люся. - Твои шутки не смешны.

- Я не шучу. Я не просил тебя оставаться. Ты мне мешаешь.

- Послушай, Климов, это что - твоя манера разговаривать с женщиной?

- Я хочу знать! - сказал Климов и подошел к ней, встал за ее спиной. В зеркале отражалось ее лицо, а своего он не видел.

- Что ты хочешь знать? - спросила она, перебирая бигуди. Пальцы ее подрагивали.

- Почему ты пришла ко мне? Почему ты не уходишь к себе?

- Скотина! - выкрикнула она и, поднявшись, запустила в него белым цилиндриком.

Лицо ее побледнело, покрылось красными пятнами, и от этого она стала совсем некрасивой. Жена Климова никогда не закатывала истерик, и он даже растерялся немного.

- Ты чего? - спросил он, поднимая рассыпанные бигуди. - Я же хотел спросить.

- Это называется спросить? - срывающимся голосом сказала она. - Я пришла к тебе, я выходила тебя, я отдалась тебе, и этого мало? Ты еще хочешь поиздеваться надо мной, да? Унизить меня за мое же добро?

- Я тебя не просил об этом.

- Негодяй! Неблагодарная скотина!

И непоследовательно разрыдалась. Ни мать, ни жена Климова не умели плакать. Даже дети его только в младенчестве кривили рты капризным плачем, а повзрослев, замыкались в своей обиде и молчали. Из всех близких Климову людей плакал он сам и поэтому не знал, что делать теперь - накричать на нее или пожалеть. Он смотрел на Люсю, на ее искаженную бигудями, ставшую неожиданно маленькой голову, на большие руки, закрывающие лицо, но не испытывал к ней жалости. Она раздражала его. Люся плакала некрасиво, всхлипывая и шмыгая носом, изредка судорожно вдыхала воздух сквозь полусжатые губы, и получалось не то повизгивание, не то поскуливание. Было поздно, выгонять ее из дома казалось несправедливым и жестоким, но оставаться с ней в одной комнате тоже не хотелось, и он сказал так: