Игорь Денисенко - Ронин

— Вот и свиделись, — кивнул я хозяину.

— А так мы вроде бы договорились на завтра? — растерялся Абрамыч, протирая пенсне.

В пенсне он был вылитый Антон Павлович Чехов. — Я ещё средств не изыскал?

— Вы знаете, а я вот подумал, что завтра не смогу зайти, — выдержал я паузу и продолжил,-

Завтра тут с утра будут двое господ полицейских, а мне с ними встречаться не резон. И не потому, что криминал за собой чувствую. Не хочется мне вот так, за здорово живешь отдавать нажитое непосильным трудом. Надеюсь вы меня понимаете?

— Что вы такое говорите господин Векшин?

А фамилию он запомнил, отметил я про себя.

— С какой это стати полицейские? Что ж вы так про меня думаете?

— А думаю я про вас то, что вы обычный барыга ничем не примечательный. И сынок ваш, который сейчас в Петербурге учится на ювелира, с очень нехорошей компанией связался.

Так, что когда вернется замена вам будет достойная с новыми криминальными связями.

— Вы что же это следили за мной? Справки наводили? — начал вникать в тему Борис Абрамович, потихоньку возмущаясь.

— Да зачем же? — пожал я плечами, — Мне совсем не нужно следить за человеком, чтоб знать о нем. Хотите я вам расскажу что у вас лежит в соседней комнате? Я ведь там никогда не был? Хотите?

— Ну, допустим, — поджал губы Гершензон.

— В соседней комнате много всякого барахла, которое я перечислять не буду. А расскажу я вам о небольшом сундучке выкрашенном зеленой краской, с коваными уголками и ручками. Сундучок ничем не примечательный и ценности не большой. Храните вы в нем всякие семейные документы и один манускрипт как вы полагаете четвертого века нашей эры.

При слове манускрипт Гершензон стал в стойку, словно сеттер учуявший дичь.

— На счет четвертого века вы ошибаетесь, и в авторстве ошибаетесь. Поскольку написан он не на иврите, и не на арамейском, а на другом языке. Но вы этот язык не знаете? Так ведь? А показать книгу специалисту боитесь?

Гершензон вспотел или мне показалось? Но капельки пота бисеринками выступили на его лбу.

— Изя паршивец проболтался? — воскликнул он взволновано.

— Да не знаю я вашего Изю, — тут я не соврал, с потомком Гершензона нынешним я ещё не встречался, — А даже если бы так, то Изя тоже не в курсе на каком языке сия книга написана? Но то, что вы из себя представляете я вам поведал, и о тайне ваше. А вот вы милейший думаете обо мне как о фальшивомонетчике и цепочка вам моя не понравилась не качеством, в коем вы всё-таки усомнились, а датой изготовления. Ну ошибся ювелир годом? Так стало быть теперь полицейских звать? Золото от этого не перестало быть золотом. Так ведь?

— Да, бог с ней, с цепочкой, — поморщился Борис Абрамович, — Откуда вам известно про книгу? Может быть вы и перевести её можете?

— Может быть, — скупо сказал я, — Если вы заплатите мне за цепочку реальные деньги.

Я посмотрю, что можно сделать.

— Хорошо, — неожиданно согласился Гершензон. Заинтриговал я его донельзя. — Сто пятьдесят рублей вас устроят?

— Вполне.

— А чем докажете господин хороший, что вам это не Изя рассказал по пьяной лавочке?

— Ну, хорошо, — я вздохнул, — листок бумаги и перо.

На предложенном листке я вывел старательно и аккуратно следующее:

???????????????????????????????????????????????????.

— Сходите и проверьте первую строчку с первоисточником. А я пока подожду вас на улице.

Он выскочит, что папиросу докурить не успею, подумал я, чиркая спичкой.

А дело было в следующем. Точнее не дело а так, мелкое хищение произошедшее в 37году.

Имея дело с нечистыми личностями всегда надо быть на чеку. Папаша Гобсек зазевался и некая, не установленная личность поперла у него увесистый сундучок в надежде на то, что хранит он в нем драгоценности. Но в ларце ничего хорошего не оказалось, старые письма.

Долговые расписки дореволюционных времен и некая старая книга на дне. Видя, что прибыли от кражи никакой, неустановленная личность сдала эту книгу в книжный магазин, где работал мой знакомый Нестор Петрович Мухин большой знаток и ценитель книг. За книгу вору он отвалил неслыханную по тем временам цену — пятьдесят рублей.

Раритет стоил конечно гораздо больше, но Мухин и так выложил за него всё что имел месячную зарплату. Манускрипт представлял из себя ни что иное, как рукописный текст

'Нового завета', написанный на классическом койне. А именно это было Евангелие от Иоанна, написанное чуть ли не самим Иоанном. И пока Мухин был в экстазе. Гершензон был в трауре и впервые в жизни давал показания чекистам. Из сбивчивых и мутных показаний гражданина Гершензона, прерываемых рыданиями, следствию удалось выяснить следующее. Книга эта передавалась в их семействе с незапамятных времен. Никому и никогда не показывалась. В ней якобы было зашифровано место нахождения некой реликвии, а какой именно никто не знает. В старые времена папаша Гершензона поверил одному жулику и тот прожил месяца два на их содержании, но место хранения реликвии так и не указал. Что это была за реликвия Гершензон умалчивал. В общем темная была история. И кончилась бы она ничем, если б друг мой Мухин держал язык за зубами. То, что книга у него разнеслось быстро, и книгу вернули владельцу. И горю его не было предела. Ровно как и расстройству Гершензона. Миф о кладе растаял. Правоверный иудей хранил, оказывается, христианскую реликвию. И не только он а неисчислимое количество его предков. В чем я лично сильно сомневался. Не могло быть такого, чтоб любознательные евреи не выяснили язык написания и суть написанного столько времени. Оставалось только предположить, что попала она к папаше нынешнего Гершензона совершенно случайно и тот в повседневной суете о книге просто забыл. А выяснил он её истинное содержание или нет было неизвестно. Впрочем, Иосиф Борисович на время из города пропал. Надо полагать с книгой. А вернулся он из столицы весьма довольный жизнью и с деньгами.

И хоть греческий я не знал, равно как и арамейский, но книгу эту в руках держал и первую строчку помнил. Перевод же строки написанной мной был следующим: Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Только я ещё не решил открывать ли глаза Борису Абрамовичу на то какая рукопись у него находится, или побыть тем самым жуликом, занимающимся переводом, пару месяцев.

Папироса затухла одновременно с открывающейся дверью, словно от двери каким-то мистическим непостижимым образом, прошел сигнал папиросе потухнуть.

— Сколько вы возьмете за перевод?

— Три рубля за страницу.

— А если там ничего нет? Вы же знаете, что я ищу?