Зона 51 - Патрик О`Лири
Они всегда умели заметать следы.
Я лежал в больнице, когда пришел какой-то там агент и начал задавать вопросы. Я ничего не сказал.
– Ничего не помню, – сказал я. – Ничего не помню за последние полгода.
Как бы хотелось, чтобы так и было. Но хотя бы он поверил. Наверняка он часто это слышал. В конце концов мне поставили диагноз «Перегрузка Парадигмы», что, ясное дело, означало: «Нам-то, блин, откуда знать, что с ним?»
Медленно.
Вот как я собирал по осколкам свою жизнь: медленно. Нашел уютную бревенчатую хижину в Скалистых горах к западу от Денвера. С видами. В конце концов познакомился в Бейли с байкершей по имени Джун, которая что-то во мне разглядела, отчего считала хорошей компанией. Бог его знает, что.
И вот так я выжил.
Получил правительственную пенсию. Этим я обязан одному полковнику ВВС.
В общем, не жалуюсь.
Начал тут писать книгу. Такую безумную книгу, что никто не поверит. И сюжет такой грустный, что никто не захочет его пересказывать. В больнице я сказал, что синяя книжица – это мой дневник, и ее не забрали. Забавно. Никто даже не пытался ее читать. А если и пытались, наверняка тут же принялись зевать – ну знаете, как когда кто-нибудь начинает пересказывать вам свои сны? Неплохой приемчик. Книга, которую нельзя запомнить или записать. Книга, в которую включен ее камуфляж.
Я почти закончил все это печатать, как тут кое-что пришло в голову. Когда Куп просил рассказать «нашу историю», я решил, что он говорит о нас – обо мне с ним. О Бомбе и его Самом Незабываемом Персонаже – Купе. Боже, вот я дурак. Так долго доходил, что он имел в виду свою семью. «Наша история» значит «их история». Его братьев и сестры. История ВД.
В общем, Куп спас свою семью и не дал родиться целому поколению ВД. Если так посмотреть, можно назвать это благородным поступком. Но почему он ушел? Куда? Чем он там, блин, питается? В смысле, если рассуждать логически, то змея как-то выживала в Где Угодно. Значит, жизнь там возможна. Это не самоубийство, Куп не из таких. Но что такое Где Угодно для него? Увольнение? Простая жизнь, где не надо спускать курок или врать? Даже не знаю. Иногда во снах я различаю странную страну в вечных теплых сумерках. Чем-то похоже на то, как я представляю Ирландию, – место, где я никогда не был, но там вроде как все зеленое, скалистое и уютное. Что это за место для Купа? Родина, где можно начать заново? Семейный очаг? Вот честно, понятия не имею. Я не его семья. Только так думал.
Очень долго казалось, что все кончилось. Хотелось, чтобы все кончилось. Кто-то сказал, что скорбь не проходит, но если повезет, то ты вырастаешь и она начинает в тебе умещаться. Ну и, наверное, я вырос. Уж мой живот – так точно.
Но где-то внутри так и не проходит зуд.
Среди прочего Куп сказал в конце: «Найди остальных, кто не выбрался. И выпусти их».
Как-то раз я клевал носом перед теликом, как тут началась документалка про музей Гетти в Лос-Анджелесе, и там промелькнул манускрипт из пятнадцатого века.
Иллюстрацию подписали «Кот с епископским посохом и митрой, сидящий на круглом здании» [37].
– Знаешь, на что похоже? – спросил я Джун.
– Папа? – спросила она.
– Во-во.
Потом показали красивый сад в музее Гетти. Сплошь огромные одуванчики, или современное искусство, или десятки, десятки и десятки еще чего-то.
Может, я бы на этом и забил, но любившая меня женщина и слышать меня не хотела.
– Ты должен закончить начатое, Бомба. Это еще не конец.
– Мне не хватит смелости, – сказал я.
– Хватит, – сказала Джун. – Ты закрыл Выход. Ты должен закрыть и книгу.
– И что я им скажу?
– Придумаешь.
Ну спасибо, Куп, подумал я. Удружил.
Можно теперь поспать?
Я реально устал.
Концовка – 2019
Вы никогда не замечали, как много песен о любви рассказывают о расставании? О том, как кто-то уходит? Разлука. Прощание. Томление. Не могу оставить тебя. Не оставляй меня. Я без тебя никто. Может, речь о нашей самой первой ране. Изгнании из темного прекрасного единства с матерью – на резкий свет «я». От языка любви неотъемлем страх перед утратой. Скрытый страх, что нас никто не увидит по-настоящему. Скрытая потребность, которую мы не смеем выразить, – что мы всегда будем одни. И, наконец, скрытая истина: однажды нам всем придется жить без любимого. Это секрет песен о любви. Секрет, которому нас научили они.
Так я думал, когда шел в центральный сад центра Гетти, где собрались они, как поле бледных цветов. Мертвые одуванчики, ждущие, когда их сдуют. Те, что остались позади. Те, что так и не выбрались.
Там красиво. Главное, не смотрите на экспонаты. Нет, в смысле, экспонаты тоже ничего, смотрите сколько хотите. Но по странной иронии, которой никто не мог предвидеть, это умопомрачительное строение – слоистый итальянский травертин и плоские белые панели, алюминий, кактусы и окна-окна-окна, – само затмевает любые картины, скульптуры, яйца Фаберже или доспехи внутри него: все это бесценное во всех смыслах этого слова искусство, подарки безбожно богатых белых мужиков, которые они делали ради налогового вычета, потому что их секретарша купила новый диван для их гостиной.
А, ладно, забудьте. Там невероятно красиво.
Я распространил весточку через своего невидимого друга – а он сделал все остальное. Я сидел на утесе, глядя на них: ВД кружились по каменным тропинкам, зеленому лабиринту и саду. Был понедельник, так что я знал, что музей закрыт. Рекомендую в одиночестве прокатиться на белом монорельсе, который оплетает гору, – но, думаю, это редкое удовольствие досталось только мне. Иногда вдали проходили по своим делам местные работники – ничего не замечая, как я и думал.
Все ВД смотрели с горы, словно любуясь, как закат над океаном проливает розовый свет на их вогнутые головы, – иногда казалось, будто я стою перед полем диснеевских грибов. Я сделал глубокий вдох и, как любой голливудский ковбой, сделал то, что должен. Не все повернулись ко мне сразу. Но постепенно я увидел лица каждого, одного за другим. Некоторые я узнал. Чем дольше я говорил, тем больше ВД поворачивались и
