Варвара Мадоши - Возьмите нас в стаю

Так вот, Кора, поведение Коры могло иметь только одно объяснение: болезнь.

«Как ты себя чувствуешь?» — прощелкал ей Алекс короткий сигнал, в котором, на самом деле, не было слов «ты» или «себя», равно как и глагола, обозначающего действие.

«Хорошо», — ответила Кора.

Алекс склонен был ей поверить: по пути она на его глазах хорошенько подзакусила несколькими рыбами, а в ветеринарии основное правило — если у животного хороший аппетит, девять из десяти, что и все остальное относительно в порядке. (Второе правило гласило: «не можешь поймать — не пациент»).

Однако вела себя она как-то странно…

Шестой буй прибило к небольшому плавучему островку, где он зацепился между коралловыми откосами, да так и застрял. Остров был так мал, что почти наверняка не заселен — и, как то часто бывает с дикими и безлюдными местами, отличался особенной красотой. Берега его густо заросли кустарником с длинными зелено-голубыми листьями, похожими на ивовые. Послеобеденное солнце процеживало сквозь него длинные золотые лучи, которые бросали на гладкую, точно маслянистую воду зеленые блики.

И Алекс увидел странное: Кора высунулась мордой из воды, потом раз, потом еще раз, спиной к острову — это означало, что она смотрит именно на него, потому что таково было строение ее глаз.

— Ты же не цирковое животное! — воскликнул Алекс с некоторым возмущением; он всей душой ненавидел сохранившиеся на Земле аквапарки, где касаток держали в ужасных условиях и мучали, заставляя изголяться на потеху публики.

Кора не должна была его понять: она на самом деле знала довольно много слов человеческой речи, но «цирк» уж точно не входил в ее лексикон.

Однако касатка высунула морду вновь и отчетливо произнесла:

«Хорошо».

«Что хорошо?» — спросил слегка удивленный Алекс.

«Хорошо, — повторила Кора. — Здесь хорошо».

И это было странно: подводная часть маленького островка, конечно, была домом для большого количества рыб — но слишком мелких, чтобы Кора могла их есть. Да и подплыть к острову было трудно из-за подводных зарослей. А на самом острове вряд ли что могло заинтересовать Кору…

Подумав, касатка добавила:

«Нужно больше сигналов».

«Что?» — удивился Алекс.

«Больше сигналов, — повторила Кора. — У тебя есть сигналы. У меня нет».

«Ты знаешь все те же сигналы, что и я».

«Нет. Ты знаешь больше».

«Хорошо, — сказал Алекс. — Вернемся и разучим еще сигналы».

А сам подумал, что Кора, пожалуй, права: новая планета, много незнакомых объектов, другие виды рыбы… Разгильдяйством с его стороны было до сих пор не пополнить Корин словарь, вот что!

Солнце опускалось, и им пора было плыть назад. Путешествие прошло без происшествий: Кора была так же оживлена и игрива, как всегда, и Алекс совсем было успокоился и решил, что ему показалось.

Только уже вечером, лежа в гамаке, он подумал: а что если Кора имела в виду, что там, у острова, было красиво? Не хорошо, не много еды, не интересно — а красиво? Способны ли касатки оценивать такие абстрактные понятия? Может быть, они учатся этому с возрастом, и Кора просто не знала нужного сигнала, потому что ее разлучили с матерью сравнительно молодой?

…Но Алекс много лет учил языки китовых, и нигде, нигде не встречал такого слова!

Может быть, это Кора и имела в виду — что ей нужно больше слов? Не для объектов, а для абстрактных понятий?

Нет, чепуха. Киты и дельфины почти разумны — на уровне слонов и собак, пожалуй, побольше, с тех пор, как их языки стали систематически расширять — но никогда еще они не проявляли инициативу, не стремились к абстрактному знанию или выражению своих чувств. Этого просто не могло случиться.

Или могло?

Кора была обижена.

Алекс обещал! Алекс обещал, что даст ей больше слов, больше сигналов, чтобы она могла рассказать ему все, что никак не могла! А вместо этого, как обычно, погладил ее по носу, спросил, не надо ли ей рыбы (вообще-то не надо, потому что она знатно поохотилась, но кто же откажется от дармовой рыбы?), дал ей эту рыбу и… и ушел к себе!

Где у него были экраны со словами, и другие люди, которые говорили слова, и слова эти складывались для них в смысл, а смысл нес тоску и любовь, вроде тех, к которым Кора прикоснулась пару дней назад и мучительно хотела сделать так, чтобы то место, куда они вошли, перестало ныть, чтобы утихло это чувство непокоя внутри, чтобы все стало понятно, просто и ясно, как раньше!

Но не плыть же обратно к этим развалинам!

Нет, теперь они вызывали у Коры безотчетный страх. Она помнила, как жутко ей было, когда океан озарился огнем.

Но куда же? Кто с ней будет говорить кроме Алекса? Не эти придурки дельфины, это уж точно…

Никогда Кора не чувствовала себя такой одинокой. Темнота океана раньше ничего не значила для нее — она мало ориентировалась на зрение. Но теперь ночь показалась ей еще горше от того, что на поверхность всплыли маленькие светящиеся существа — а Кора не могла с ними поговорить. Только съесть их… Впрочем, они были такие крошечные, что никакого вкуса не ощущалось.

Никогда она не чувствовала себя такой мучительно одинокой.

И тогда Кора собрала всю свою тоску, все свое мучительное непонимание, и бросила их, как песню, в ночной мрак. Она и пела тоже, зная, что никто ее не услышит и не откликнется — но ответ пришел.

Кто-то коснулся ее, как касается шкуры бок сородича, только все это было у нее в голове.

«Здравствуй, сестра! — сказал чистый и теплый голос, и Кора понимала, что стоит за каждым словом, хотя никогда раньше не слышала этого языка. — Как ты тут оказалась?»

Глава 27

Больше всего Тима поразило то, что на кораблях дотушей были оранжереи. По крайней мере, на том, который обследовали и тщательно картографировали представители Межзвездного Содружества. Причем не просто несколько цветочных горшков, невесть как случайно затесавшихся среди всего этого царства смертельной артиллерии и ядовитых ловушек — нет, несколько полноценных гидропонических отсеков, прекрасно оборудованных и, видимо, содержавшихся со знанием дела.

На Корабле — так Тим, вслед за другими сотрудниками Проекта привык называть его, просто Корабль — не нашли никаких следов семян или саженцев. Впрочем, на корабле вообще почти не нашли того, что можно было счесть личными вещами, кроме странных, потрепанных обломков. Гипотеза состояла в том, что корабль этот не бросили, его оставили.

— Когда? — спросил Тим самый первый раз.

И Рульс, руководитель Проекта по Триоке, поглядел на него с упреком: