Владимир Данихнов - Братья наши меньшие

Не останавливаясь, я боднул Панина головой, а потом врезал ему кулаком под дых; Панин качнулся к столу. Пытаясь удержаться, смахнул с письменного стола монитор.

Монитор с глухим стуком упал на ковер. Внутри что-то треснуло и заискрилось.

— Твою мать, — сказал долговязый; он, не отрываясь, смотрел на разбитый монитор. — Папка меня убьет, если сломался…

Я, с трудом справляясь с тошнотой, поглядел вниз, увидел Игорьков паспорт и подхватил его. Едва успел разогнуться, а на меня уже кинулся Панин; ключом заехал мне по плечу, и я вылетел, распахнув по пути двери, наружу. Рука стала непослушной и вялой, но паспорт я все-таки умудрился засунуть в карман. Потом попятился вдоль гаража в сторону шоссе, а рука, совершив последний подвиг, болталась мокрой тряпкой и шлепала меня по боку.

Из гаража выскочил Панин. Его шатало, но двигался он быстро. Я попытался ускорить шаг. В голове, казалось, бухал метроном, мир из розового превращался в красный, а где-то вдали пропел петух, и я отстраненно подумал, что держать петуха дома строжайше запрещено. Кого-то ждут неприятности.

— Убью г-г-гада!..

— Стоп.

Девушка с пистолетом. Зрачок пистолета глядит на меня, а я ползу к ней. Меня почему-то больше пугает Семен Панин со своим гаечным ключом и жижей в холодильнике. А девушка с пистолетом совсем не пугает, хотя целится она в меня. Или куда-то в сторону? Может, в Панина? У нее такой забавный капюшон, и тонкая, закутанная в длинную серую куртку с широким поясом фигурка; она похожа на сказочного эльфа или Бабу-ягу без метлы, ступы и крючковатого носа…

— Стой, кому сказала!

И голос — такой знакомый. Я остановился, прислонился к стене и сплюнул кровью; во рту стало солоно. Хотелось домой, в постель; рука, секунду назад немая, теперь разболелась. Тошнило все сильнее, и я сглатывал желчь, чтоб не вырвало.

— Не твое дело! — Панин за спиной.

— Мое.

— Эта сволочь обокрала меня! Эй, погоди…

Девушка не сдвинулась с места; пистолет она держала крепко. Из-за капюшона я не видел лица, но знал точно — знаю ее. Откуда?

— Наташка?

— Отойди.

Тишина, а потом хруст мокрого снега и едва слышный скрип ворот.

— Наташка, ты что тут делаешь?

— Не твое дело. Кирилл, иди за мной.

— Я не смогу…

— А ты смоги! — горячась, приказала она.

Наташа Клюева. Девушка, которая живет этажом ниже.

Студентка-порнозвезда.

Как мы добрались до перрона, я помнил смутно; запомнил только, что Наташа подошла к «волге» и что-то шепнула водителю; он выбросил сигарету, развернул машину и умчался куда-то. А потом мы молчали и ждали монорельс. Я стоял, прислонившись к столбу. Закрыл глаза и ни о чем не думал, а разбитой рукой судорожно, до боли, сжимал паспорт.

Вскоре монорельс нес нас в город. Утро занималось на востоке, оранжевыми красками разбавляя белую муть. Краешек солнца яичным желтком бултыхался в пустоте, похожей на белок, прятался в небе, словно в тумане.

Иногда солнце загораживали проносящиеся мимо черные холмы, серые столбы и голые стволы тополей.

Я сидел на скамейке и смотрел в окно напротив. На проносящийся мимо восход.

Наташа сидела рядом. Она промокала кровоточащую царапину на моем виске платочком; черные волосы ее, пахнущие дорогим шампунем, попадали мне в ноздри, и я с трудом сдерживался, чтобы не чихнуть, потому что от каждого чиха носом шла кровь. Прямо как у Игорька.

— Вот так, — сказала в очередной раз Наташа; теперь мне казалось, что от нее пахнет дорогими духами и абрикосовым шампунем. Мне вдруг до смерти захотелось абрикосов, и я спросил, чтобы отвлечься:

— Наташа, ты любишь абрикосы?

— Тебя ударили, — ответила она.

Я — очень люблю. И Маша любила. Бывало, станем на балконе и едим, одну за другой, а косточки вниз скидываем, прохожим на головы. Прохожие вверх глядят, а мы назад отступаем и хихикаем; это Маша хихикала, а мне было стыдно, но я ее очень любил, вот и кидал ради нее косточками в прохожих. И научился хихикать — тоже ради нее.

— Странное развлечение, — сказала, подумав, Наташа

— Как мне называть тебя, чтобы не исказить ненароком? — спросил я.

— Мне все равно, — ответила она. — Я в эти предрассудки не верю.

— Понятно, — пробормотал я.

Она молчала. Потом сказала, с легким вздохом поправляя капюшон, опять превращаясь в волшебного эльфа:

— Ты прости, я за тобой следила.

— Зачем? — спросил я, вспоминая абрикосы и Машу. Машу и абрикосы. Машу. Абрикосы.

— Не надо тебе знать.

— Не надо решать за меня! — разозлился я, забывая об абрикосах. И о Маше.

Я уселся поудобнее. Каждое движение отдавалось болью в голове и руке, и я едва сдержал стон. Повернул голову и посмотрел на Наташу: она хмурилась и отводила взгляд, кусала губы. Смешно получалось. Наташа выглядела, как нашкодившая лицеистка.

— Может, ты и прав, — медленно проговорила она, расстегнула «молнию» на куртке и распахнула ее. Под курткой был коричневый вязаный свитерок с начесом; я удивленно посмотрел на Наташу. Но представление не закончилось: Наташа приподняла свитер до самой груди. Одежды под ним не оказалось. Мне открылись светлая в розовых мурашках кожа и черное пульсирующее пятно с левой стороны. Оно было как живое и масляно блестело.

Я вздрогнул.

— Ты уже знаешь, что это такое, — сказала Наташа, опуская свитер и застегивая куртку.

— Жук-скарабей… — пробормотал я. Шок был силен, и я даже забыл о боли на пару секунд.

Она кивнула:

— Так его называют те, которые придерживаются «египетской» версии происхождения. Да и другие — по привычке.

— Чего?

Наташа вздохнула и отвернулась; я заметил, что левую руку она все время держит в кармане куртки. Карман был глубокий, и в нем без труда можно было спрятать пистолет.

— Долгая история, — сказала Наташа. — Давай я расскажу тебе ее дома?

Я помотал головой:

— Нам надо заехать в больницу… там лежит мой друг, и я должен отдать ему паспорт.

— Хорошо, — кивнула Наташа.

Мы помолчали. Потом, не придумав ничего лучше, я сказал:

— Наташ, знаешь что? В своем капюшоне ты на эльфа похожа.

— У меня уши незаостренные.

— У эльфов уши не главное. У эльфов главное — высокомерие, гордость и зеленый капюшон.

— Глупости.

— Нет, не глупости.

— Полев, тебя слишком сильно по голове ударили.

— В юности я начитался Полкина и мечтал стать эльфом. Или хотя бы пожить у них месяц-другой. Они были слишком благородные, если ты понимаешь, что я имею в виду. Я хотел напакостить им, чтобы они напакостили в ответ и перестали быть благородными. Такая у меня была детская мечта.