Игорь Росоховатский - Прыгнуть выше себя

Я помню эти изображения четче, чем лица своих родителей, погибших в автокатастрофе, когда мне не было и пяти лет. Они оставили меня круглым сиротой — без братьев и сестер, без дедушек и бабушек, без дядей и теть, без единого родственника на всем белом свете. Но на фото, неизгладимо записанном в моей памяти, у меня много ближайших родственников, а за ними — на втором и третьем планах — угадываются скрюченные и выпрямившиеся фигуры еще сотен и тысяч, и нет последовательности в этой бесконечной веренице двоюродных и троюродных… Милые, ласковые мои, заботливые — как я вас напугал своим появлением в тот роковой день! Простите, я не хотел, не знал… Тогда еще не знал, кто вы мне, не догадывался, к чему готовлюсь, для чего изучаю все эти премудрые науки, тренирую мышцы, отрабатываю приемы, учусь удерживать в памяти сотни сведений и молниеносно манипулировать ими, стремлюсь ускорить реакции на сигналы…

Как же оно возникло в моей памяти, это групповое фото, сделанное при ярчайшей вспышке «в тысячи солнц»?

Марево памяти, словно мираж в пустыне? Ущемление совести или ее гипертрофия? Впрочем, ущемление часто приводит к гипертрофии…

Мне сказал психиатр:

— Подобного фото никогда не было. Подумайте сами: кто мог бы сфотографировать этих людей в момент атомного взрыва? Обыкновенное самовнушение… — И для пущей важности и убедительности произнес несколько латинских терминов. — У вас слишком развито воображение.

Я ушел от него успокоенным. Но как только попытался уснуть, едва закрыл глаза, тотчас на сетчатке проступило фото — и так ярко, как никогда прежде. Я различал даже пуговицы на одежде людей — серебристые у человека в форменке, темно-коричневые — у женщины в длинном пальто…

Самовнушение?

Я обращался к другим психиатрам, они подтверждали слова первого. К тому времени меня возвели в ранг национального героя — еще бы, пилот, начавший операцию «Возмездие»! Меня осыпали почестями, цветами и орденами, в меня влюблялись экзальтированные, ультрапатриотические девицы, припадочные женщины гирляндами вешались мне на шею. Высшие почести воздавали мне различные лиги.

Но едва я закрывал глаза…

Очень редко удавалось поспать хоть несколько часов подряд. Нервы постоянно были напряжены до предела. Так дольше не могло продолжаться. И я решил сам найти разгадку Группового фото. Засел за книги. Через экран моего информа прошли тысячи страниц текста из крупнейших библиотек страны.

Снова и снова я возвращался к истокам Бомбы — к первым открытиям расщепления атома, к общей и специальной теориям относительности, к квантовой теории. Так я наткнулся на «странное» положение, согласно которому все объекты Вселенной — частицы или звезды, — когда-либо взаимодействовавшие друг с другом, как бы хранят воспоминание об этом. Они остаются навеки связанными незримой цепью, беспрепятственно проходящей сквозь пространство и время. Гениальный Альберт Эйнштейн не решался полностью объяснить это положение, он словно испугался открывшейся ему бездны и поспешно отступил от края, приговаривая: «Этого я не видел, этого не может быть…» Ибо опыт с кварцевыми пластинками и так называемыми «синими» и «зелеными» фотонами свидетельствовал, что изменения ориентации полета одного из них тут же передавались другому. Эти частицы света «помнили» друг о друге, как «помнят» друг о друге атомы, составлявшие когда-то одну молекулу. Возможно, подобная память фотонов возникла с момента образования нашей Вселенной во вспышке первичного взрыва, и она действует быстрее света. Она как бы дана изначально всем частицам единой Вселенной, она пронизывает звезды, атомы, фотоны, связывает всех нас воедино…

Затем опыты с кварцевыми пластинками подтвердил молодой физик, составил теорему.

Эти сообщения потрясли меня. Я понял, что пробудила во мне вспышка моего взрыва, понял причину Группового фото, несмываемо записанного в памяти «национального героя» — убийцы, сбросившего атомную бомбу на вражеский город, испепелившего в нем своих братьев и сестер. Мне не уйти от памяти, есть лишь один выход…

Сегодня я проснулся, как всегда, на рассвете, в липком поту. Серая мгла вползала через полуоткрытое окно моей квартиры на девятнадцатом этаже. Из радиоприемника, который я оставил включенным, доносились слова диктора: «…правительство запретило поход. Марш мира к военной базе организован врагами нации и государства. Но они не добились своего. Как нам стало известно, среди участников марша не будет ни одного уважаемого гражданина…»

Слова диктора временами заглушал странный шум с улицы — будто звучала песня под гул моторов…

Я открыл окно побольше, выглянул и понял, что это за странный шум. На площади поют демонстранты, а с другой стороны, с магистральных улиц, подтягиваются броневики, перекрывая дороги. Я видел цепочки солдат, поспешно занимающих свои места. Ну что ж, пора и мне… Интересно, решатся ли «героя нации» объявить «неуважаемым гражданином, врагом государства»? Впрочем, этого мне уже не узнать…

Я поспешно съел сандвич. Не идти же на праздник с пустым желудком. Чуть смежил веки, проверяя: все мое достояние — мое фото — со мной.

Квартиру я не стал закрывать: какой смысл, ведь знаю, что не вернусь, что войска выполнят приказ. Но мне не страшно ни капельки. Когда разрывающий удар наконец заглушит нестерпимую боль, постоянно гложущую меня изнутри, в свой последний миг я не увижу ни падающих вокруг людей, ни огня. В памяти высветится лишь Групповое фото ближайших родственников — симпатичные, милые лица, проявленные силой, действующей быстрее скорости света…

Фантастика

За открытым окном качались ветки сирени. Узоры двигались по занавесу, и мальчику казалось, что за окном ходит его мать. «Белая сирень» — ее любимые духи.

— Папа, мама вернулась.

Мужчина оторвал взгляд от газеты. Он не прислушался к шагам, не подошел к окну — только мельком взглянул на часы.

— Тебе показалось, сынок. До конца смены еще полчаса. И двадцать минут на троллейбус…

Он удобней улегся на тахте и снова уткнулся в газету.

Прошло несколько минут. Отчетливо слышался стук часов, и это было необычным в комнате, где находился бодрствующий восьмилетний мальчик. Взрослый повернул к нему голову, увидел, что сын рассматривает картинки в книжке, и успокоился.

— Папа, в газете написано про Францию? Удивленная улыбка появилась на лице мужчины:

— Почему тебя заинтересовала Франция?

— Нипочему. О Гавроше там ничего нет?

«Вот оно что! Он прочел книгу о Гавроше», — подумал взрослый, удовлетворенный собственной проницательностью.