Стефан Вайнфельд - Случай Ковальского (Сборник научно-фантастических рассказов)

Он не договорил, вспомнив, что космическая этика считает шутки, касающиеся гибели в космосе, признаком дурного тона, чем-то вроде анекдотов о теще.

Однако профессор Вавье не растерялся:

— Ну и шутник же вы! В 1981 году притворяться, будто вам неизвестно о существовании медицинских процедур, изменяющих наклонности! Отец приказал мне пройти курс лечения, когда я был еще в пятом классе. После нескольких месяцев воздействия электрораздражителями кора моего мозга стала столь же «математиколюбна», сколь велика до того была моя «мячефилия». Напрасно я просил отца не стирать в моем мозгу страсть к футболу. Ее все-таки стерли, и вот… и вот сейчас я там, на нашей старушке Земле, один из ведущих игроков футбольной команды Парижского университета.

— Вы решились на регенерацию приглушенных клеток? — догадался профессор Иванов.

— Вот именно. А почему бы футболу мешать моим математическим занятиям? Как раз наоборот: эти два вида занятий взаимно дополняют друг друга! Футбол «вентилирует» организм, дегенерирующий от избытка умственного труда. А математика в свою очередь очень пригодилась мне в матчах при вычислении угла, под которым надо бить по мячу, чтобы он попал в ворота противника…

— Да, — согласился профессор Иванов, — сегодняшние спортсмены уже не знают противоречия «тело — интеллект», которое царило еще несколько десятков лет назад. Теперь даже к предварительным прыжкам через планку не допускают людей, не знающих физики. Да это и понятно, в эпоху таких «прыжков», как наш, и нельзя иначе.

Часы, обыкновенные, земные часы, несколько странно выглядевшие в этой ракете, уже освобождающейся от пут земного времени, солидно пробили очередной час. Они ничего не знали об открытиях Эйнштейна, а посему вещали, что «время есть время, а часы — пророк его».

— Мы проболтали целый час, — заметил Джон.

— В пересчете на земное время это раз в триста больше, или около двух недель!

Профессор Иванов встал с кресла и направился в свою кабину. Подходило время его дежурства в ракетной обсерватории. Пунктуальность нужна была даже — вернее, не «даже», а «особенно» — тут, где Время сбросило личину сухого педанта и обнаружило свою истинную природу упрямого, ветреного существа, которое протискивается всюду, где только что-нибудь происходит.

— Время есть везде, где что-нибудь происходит, — эту мысль высказал профессор Вавье. — Хорошо, а там, где ничто не происходит и ничего нет, там что, отсутствует и время?

— Знаю эту теорию, — включился в разговор профессор Окада. — Но по моей шуточной теорийке именно там, где что-то делается, где делается много, именно там, повторяю, времени всегда чересчур мало, именно там «нет времени»…

Все улыбнулись. И одновременно подумали, что замечание, брошенное профессором Вавье, совсем не шутка и что над ним следует серьезно подумать.

Только Гарвей, размышляя о времени, имел в виду одно-единственное время, весьма однозначное: время, когда нотариус в Ковентри вручит ему завещание и скажет, пожимая руку:

— Миллионер умер — да здравствует миллионер. Люблю быть акушеркой при рождении новых миллионеров…

Исполнение желаний

Счетчики ракеты действовали беззвучно, так что космонавты на фотонном корабле могли без всяких помех слушать, как по мере приближения к Земле все учащеннее бьются их сердца. Это не было связано с изменением ритма времени — ракета все еще мчалась со скоростью света, а свидетельствовало о том, что космонавты нервничали: как выглядит постаревшая на целых тридцать лет Земля? Главный врач экспедиции подсовывал успокаивающие таблетки. Воспользовалась ими лишь дежурная группа. Но остальные отказались:

— Мы не хотим лишаться эмоций, даже если они не всегда будут только приятными.

Ракета уже входила в зону земного притяжения. Главный руководитель заглушил фотонные двигатели, и сейчас корабль до смешного медленно по сравнению с предыдущими скоростями падал на Землю.

Профессор Иванов нажатием кнопки предусмотрительно опустил жалюзи на всех иллюминаторах. Уже приближались к верхним слоям атмосферы, а раскаленная поверхность корабля действовала даже на искушенных «космических волков».

Джон Гарвей глубоко погрузился в свое кресло и отгородился от всех возможных неприятностей — прикрыл глаза. Пусть там говорят, что хотят, о прятании головы под крыло, но раз это кому-то помогает…

Профессор Иванов хлопнул его по плечу:

— Вставайте. Люк открыт, выходить надо всем вместе, иначе подумают, что мы потеряли вас в космосе!

Джон вскочил:

— Уже?

— Да, уже год 2011!

Чтобы у космонавтов не оставалось никаких сомнений на этот счет, толпы встречающих принесли им в подарок бесчисленные календари. «Календарь на 2011 год» — это читалось как заголовок захватывающего фантастического романа.

Джон подал руку президенту Всемирного космического совета, директору космодрома… Но где Мэри? Может быть, забыла его за эти тридцать лет? Нет, невозможно: они говорили друг другу тысячи раз, что их любовь будет продолжаться вечно…

Он пожимал руку очередной приветствующей его особе и очень удивился, когда эта особа — прелестная девушка — нежно поцеловала его в губы.

— Это очень мило с вашей стороны, — облизнулся Джон (губная помада имела изумительно приятный вкус), — но я женат и моя жена, вероятно, тоже где-то тут, на ракетодроме!

— Я знаю об этом, — без тени смущения ответила девушка, — я знаю об этом лучше, чем кто бы то ни было, потому что я — то и есть Мэри, твоя жена!

— Невероятно! — изумился Джон. — Ты… вы… Моей Мэри в 2011 году должно было исполниться шестьдесят лет!

Девушка прикрыла ему рот ладонью:

— Тише! Мне должно было быть шестьдесят и есть шестьдесят, но зачем же об этом знать всем? Разве для того я столько времени мучалась в клинике, чтобы теперь… Вы за время вашего полета страшно отстали и еще совершенно не знаете, что лечение омоложением позволяет не только задержать старость, но и снять с человека несколько годков!

— Вот и верь тут фотонной ракете, — проворчал Джон. — Но, но, — забеспокоился он всерьез. — надеюсь, наш дядюшка был уже слишком стар и чересчур болен, чтобы решиться на такое лечение?

— Ты прав.

— Слава богу!

— Не такая уж слава. У дядюшки, правда, не хватило времени на утомительные омолаживающие процедуры. Но умереть он тоже не хотел. По протекции, обманув антипротекционные индикаторы, он попал в состав одной из фотонных ракет. «Врачи дают мне еще два года жизни, — сказал он мне при отлете, — так я годик проведу в ракете, а когда вернусь, поживу еще годик в двадцать третьем веке!»