Зона 51 - Патрик О`Лири
– А помнишь мою боль?
Я промолчал.
– Может, помнишь, как я умолял тебя меня отпустить?
Я промолчал.
Он фыркнул с коротким смешком.
– Вы живете в мире без зеркал. Ты в курсе?
Его темные глаза были на моем уровне, и я увидел в них отражение своего лица. Его крылышки яростно забились, обдавая меня ветром.
– Ты в курсе, Вспышник?
– Если ты решил мне проповедовать, то и думать забудь.
– Забудь? – повторил он. – Это же ваше главное слово, нет? – Он наклонился, потом распрямился в полный рост. – Вы забываете о львах в клетке, когда смеетесь над клоунами. Забываете о рабах, которые трудятся на хлопковом поле, пока вы потягиваете лимонад с хозяином. Ты в курсе?
– Конечно.
– Конечно, – передразнил он. – Вы забываете множество племен, населявших континент до вашего прихода. Племен, которые вы стерли с лица земли: хопи, апачи, пауни – названия, будто пищащие кролики. Ты в курсе?
– Тлинкиты, – сказал я. – Кое-кого я помню.
– Кое-кого. Вы забываете строителей, что возвели ваши пирамиды, потому что сами никогда не были ни коричневыми, ни золотыми, ни черными.
– Я не…
– О, я знаю, – сказал он. – Вы-то никогда не виноваты. Вы забываете существ, которых искоренили, землю, которую украли, людей, которых оскальпировали. Убитых вождей, свергнутые демократии, сброшенные бомбы.
– Дрезден, – сказал я. – Кое-какие я помню.
– Коке-какие. Ты не знаешь, что нашу дверь создала Мать Гаджет. И впустила Сестру Хвост.
Для меня все это была тарабарщина.
– Это сделало нас видимыми. В отличие от вас, сплошных вампиров. Ты в курсе? У вас в доме нет зеркал. Вы не видите, чем стали, – так как вы увидите могилы рабов, на которых стоите? Вы никогда не увидите себя, пока не увидите их. Слепота. Вот ваше проклятье, Ду-Да.
Он усмехнулся, произнося прозвище, как скверную шутку.
– Боже, какой же ты занудный, – сказал я.
– Уже сейчас ваши дети невидимы. Для тебя.
– Нет у меня детей, – ответил я. Кому захочется приводить детей в такой мир?
Потом я решил, что он меня убьет. Его глаза вспыхнули.
– Мы – Забываемые. Мы – ваши дети. – Он поднял крылья, словно раскрытые ладони. – Этими самыми руками. Я спас больше детей, чем ты можешь представить. Твоих и наших.
Изгибающийся коридор был битком набит этими самыми белыми монашками. Они начали повторять нараспев, и их голос отдавался от стен:
– Дуууу-Да! Дуууу-Да!
Как будто странная футбольная кричалка. Но только на стадионе карликов.
Безумие какое-то. Я подумал: хорошо бы меня кто-нибудь разбудил.
И ни с того ни с сего пришел едкий аромат: прожаренный трупик, гниющий под солнцем на обочине. Запах не понравился Папе, он скривился, потом отмахнулся от меня крылышками.
– Фу! Хватит с меня вашей вони! – пробормотал он. Повернулся и крикнул своей пастве: – Мы уходим, дети!
И как только он отвернулся, я стал невидимым. Вот так просто. Отныне на меня больше никто не смотрел.
Тут я должен сразу сказать. Невидимость всегда была моей мечтой. Спрятаться. Идти куда захочешь. Подслушивать и узнавать самое интересное. Но когда я стал невидимым впервые, я поразился своему главному ощущению: я чувствовал себя не просто в безопасности, а в безопасности впервые в жизни. Мне уже никто бы ничего не сделал. Меня нельзя наказать. Я не мог опозориться. Я мог быть собой, чем бы я ни был.
Это почти как напиться.
Я прижимал книжку к груди обеими руками, как семейную Библию.
Папа поднял глаза и оба крыла и произнес:
– Придите, дети! Где Угодно лучше, чем здесь.
Колонна ВД, ждавшая Папу у дверей, тянулась далеко, как на параде.
– Ты их видишь? – прошептал откуда-то странный девчачий голос. – Ты их видишь?
Совсем не похоже на Руди.
Я не видел собственную руку у себя перед носом, но почему-то видел сквозь балахон Папы, будто ткань стала целлофаном.
Я видел, как море горящих от устремления лиц заполняло коридор и окружало Папу. Как изящно он окутывал их своим балахоном, по трое за раз. Он их словно обнимал, шептал свое благословение – а потом они входили в зеленую дверь и исчезали.
И еще кое-что удивительное. За занавесом его одежды (почему-то теперь ставшей для меня прозрачной) они один за другим преображались. Их белые тельца съеживались и комкались. Одни проваливались и становились вогнутой головной чашей. Другие становились низкой тушкой с крыльями. Третьи скручивались в хвост. Потом я видел цирковой номер. Все трое складывались вместе и сливались, будто нанизанные на палочку маршмэллоу. Звуки потрясали: Плюх! Плюх! Вш-ш! Вш-ш! Плюх! Плюх! Вш-ш! Вш-ш!
Воссоединившиеся ВД склонялись перед Папой, а потом уходили через портал.
Их ушло так много. Сколько? Понятия не имею. Сотни? Инкарнации за семьдесят лет. Кто знает? Я наблюдал процесс ухода снова и снова, пока он не перестал удивлять и у меня наконец не закрылся рот. А потом это даже надоело. А потом я вспомнил о том, что Папа договорился выпускать по сотне каждый год. То есть – три сотни.
Трое по цене одного.
Не такая уж плохая сделка.
Я вспомнил Купа в Аламогордо: как он стоял посреди пустыни белых дюн, на парковке у шоссе. Голубые и лиловые тени всюду, где солнце отбрасывало тень. Пыльный след там, где невидимый Руди скатывался по дюне.
– Странная штука, бро.
– Что?
– У них нет вальсов.
– Что?
– Они их не слышат. Будто у них в мозгу чего-то не хватает, что-то блокирует вальсы.
– Как забвение?
Куп не ответил.
– Ты так и не объяснил, как Руди научил тебя забвению.
Он посмотрел мне прямо в глаза.
– И никогда не объясню.
Когда в портал вошел последний, Папа окликнул меня.
– Дальше ты.
И затем пропал сам.
Я почему-то долго стоял перед дверью, которая была не дверью, и прислушивался. Ожидал что-то услышать. Ничего не услышал. Но оставалось потустороннее ощущение, что я не один в том пустом зеленом коридоре. Отчего-то я сказал:
– Эй?
Потом взял книгу и прочитал строки из истории «Про льва».
Вам тоже стоит.
Вам, наверное, интересно, как закрывалась зеленая дверь. Звук – как от самого большого басового барабана в мире. Я еле успел поднять глаза и заметить, что дверь сменилась отверстием в пустой зеленой стене, чей изгиб плавно уходил против часовой стрелки. Щель съежилась до размера пупка. Впалого. А потом и он исчез, и стена стояла глухая, будто никакого отверстия и не было.
Отпусти народ мой – 2018
Не знаю, сколько я простоял в коридоре.
Кто-то меня нашел. Забрал оттуда.
