Михаил Клименко - Ледяной телескоп (сборник)

— Где тебя прятали?

— Под полом у брата Диомида. Там есть маленькая комнатка. А двери из толстых-толстых белых досок. Он меня давним летом завел туда, и я там все время жила. И еще там Оля была. Она там еще раньше меня жила. Мы с ней в куклы играли или вышивали. Но ее брат Диомид с миром отпустил домой, и я осталась одна.

— Страшно было?

— Скучно… Да и страшно, когда брат Диомид свет выключал.

До заросшей дороги мы по кругу не дошли метров пятьдесят.

По этой дороге, снизу из туманной низины мчался мотоцикл.

Еще не поравнявшись с нами, мотоцикл остановился…

(Я увидел, как по той же дороге из низины, словно сумасшедший мчится, высунув язык, Джек…)

С заднего сиденья мотоцикла соскочила девушка, остановилась, замерла, глядя на нас.

Мотоциклист покатил к сеновалу.

— Это Лариса, — улыбаясь, глянув на меня, спокойно сказала Женя. — Моя сестра.

Я и так видел, что это Лариса.

Она бежала к нам.

— Женька!!. Женя!.. — побледнев, закричала она. — Неправда! Неправда!.. — Подбежала, схватила ее в объятия…

А девочка улыбалась и не по-детски сдержанно смотрела на Ларису с выражением снисходительного удивления. Сквозь ее наивную доброту и спокойную улыбчивость просвечивало все ее непонимание невероятности происходящего: очевидно, она всегда была уверена, что такая встреча обязательно произойдет.

А вокруг, радуясь не меньше нас, носился Джек.

Я только теперь обратил внимание, что Лариса в ярко-зеленом, с изумрудными отливами платье. Да, волосы у нее каштановые, золотисто-умбровые. Цвет лица — персиковый. А глаза!.. Зеленые, каких я никогда не видел. Зеленые, небесно-зеленые — такой иногда бывает средина весенней зари…

У меня снова возникло такое ощущение, как будто я только что вернулся домой из далеких и долгих странствий.

— Лариса, — сказал я, — когда ты подбежала к нам, я вспомнил, что ты говорила мне о ней, о Жене. А до той минуты и не догадывался, что это именно она и есть.

— Что говорить… Ведь мы считали, что она утонула. Ах, Женя, Женя! А как мама узнает?..

— Ее надо подготовить, — сказал я. — Вначале надо сообщить вашему отцу.

— Мама же все знает! — неожиданно заявила Женя. — Она ведь цветы мне посылала с братом Диомидом — розы. И велела ждать и терпеть… И не плакать до самой встречи… Он мне говорил…

Так вот для чего он покупал розы! Мы переглянулись с Ларисой и ничего не стали объяснять Жене.

Приехала медицинская машина, а за ней милицейская. Из широченной двери пепельно-черного сеновала вышел и побежал к машине Руслан. Я его даже не сразу узнал, видя его в обычной разноцветной одежде.

Мы пошли к угрюмому сеновалу, где перед дверью уже стояли две автомашины, мотоцикл и толпилось немало народу.

Навстречу нам быстро шел высокий строгий человек. Из-под его плаща виднелся краешек белого халата.

— Вас как зовут, девочка? — спросил он. — Женя? Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, — пожав плечами, тихо проговорила она.

Врач горько усмехнулся.

— Ну, пойдемте, Женя, в машину, — сказал он. — Здесь еще свежо. Скоро мы вас отвезем домой…

Когда мы проходили мимо широко открытой двери диковинного сооружения, я приостановился. Из внутреннего полумрака пустого строения, как бы проявляясь на фоне темного экрана, к обширному проему двери рядом с Горшиным шел Ниготков. Он был уже не ниготкового цвета. Обычного цвета лицо, руки, обычного цвета одежда. Только на коленях его песочно-серые брюки были мокрыми и поэтому казались черными, будто заплатанными.

Следом за ним торопко шагал тот дядя, который отдал мне Джека…

Выйдя из сеновала, Ниготков мельком взглянул на меня, сделал рукой неопределенное движение…

— Жаль, — сказал он, — не удалось мне с тобой по-настоящему побеседовать…

— Побеседуйте, Демид Велимирович, лучше с прокурором.

— Все порушили… — провещал он и неожиданно остановился передо мной, стоял на кривоватых ногах неподвижно, как на деревянных. — Все погубите! Уж и водицы живой испить нет источника! И ты — запомни это — душу в мертвую воду не вдохнешь.

— Вам кажется, что вы мудрый хитрец, Ниготков. Но вы просто помешались. Раз ценой другой жизни взялись вроде бы оживлять воду! Но в обмен на жизнь ребенка вы никогда не напьетесь, Ниготков. Вы уже пили, да только что-то у вас все губы пересыхают.

В глазах его проступила перламутровая муть. Не знаю, было ли ему что сказать. Раньше не говорил. А теперь не было времени. Повернулся он и, будто и не останавливался, потопал за тем дядей, имени которого я не знал.

Ко мне подошли Лариса и Женя. Поверх нелепой рубахи на плечи девочки был накинут чей-то плащ.

— Мы сейчас уезжаем, — сказала Лариса. — Здесь так врачи решили, что в этой деревеньке Подлунной Женю у кого-то там уложат спать. Уж сколько проспит, но непременно сейчас же. Ей это совершенно необходимо, потому что она ночь не спала, да и нервно истощена. А то ведь пока еще до Остинки добираться, да потом на электричке…

Я видел, что Лариса взволнована и говорит, говорит…

— Совершенно верно, — прервал я ее. — Прежде всего надо сделать все, чтоб к ней начали возвращаться силы. А обследования — это дело третье. И нечего ее тормошить. Хотя она вот и улыбается. А ведь устала.

— Да не устала я.

— Не устала! — вроде бы строго сказал я. А она все с лету понимала, видела, какая это у меня строгость.

— Вы, Костя, — сказала она, завязывая на груди рукава плаща, — сильней меня устали.

— Это почему же? — удивился я. — Я ведь взрослый.

— И потом он все-таки мужчина, — сказала Лариса.

— Ну и что, — сказала она. — Я привыкла к тернистому пути, а вы нет.

— Ох, ну и Женя!.. — вздохнула Лариса. — Слова-то у тебя какие: «тернистый путь»! Я просто мечтаю, чтобы ты стала обыкновенной девочкой.

— Да уж ладно, стану, — поглядывая то на меня, то на Ларису, сказала она.

Мы сели во врачебную машину. Доехали до деревни Подлипки. Там по мосту переехали через реку и скоро были в деревне Подлунной.

В доме полной немолодой женщины — у сердобольной и предельно участливой Татьяны Петровны — Женю напоили теплым молоком с медом и уложили спать. Лариса уехала на станцию Остинку с врачами, которые должны были вернуться за Женей в полдень. В доме с девочкой осталась одна хозяйка. Татьяна Петровна села у окна вязать — специально, чтоб ее однообразное занятие успокоило и усыпило Женю.

С берега реки я вернулся часа через три. Если б не дождь, краем захвативший деревню (от которого я спрятался под какой-то обширной крышей, где похрамывала одинокая лошадь), я пришел бы к дому Татьяны Петровны в полдень, как собирался. А пришел вовремя. Женя, видно, давно уже проснулась и скучала.