Вернор Виндж - Ложная тревога

Сюжет сложился сам собой.

– Но он видел свет! На берегу. Неужели вы не понимаете, что это означает?

Диего Рибера-и-Родригес перегнулся через маленький деревянный столик, чтобы подчеркнуть свои слова. Его собеседник сидел темном углу, словно не хотел, чтобы тусклый свет лампы, наполненной ворванью и висящей под потолком каюты, падал ему на лицо. Во время короткой паузы, которая последовала за его словами, Диего мог слышать, как ветер скулит в мачтах и снастях у них над головой. Внезапно Рибера осознал, что палуба мерно переваливается с боку на бок, что медленно, точно маятник, качается лампа. Ощущение было почти болезненным. Но он не сводил взгляда с человека, сидящего напротив, и ждал ответа.

Наконец капитан Мануэль Дельгадо склонил голову и высунулся из полумрака. Улыбка у него была неприятная. Узкое лицо и жесткие черные усики придавали ему вид человека, который обладает властью – властью в политике, властью военной и властью над людьми. Собственно, таким человеком он и был.

– Это означает, что там есть люди, – ответил Дельгадо. – И что дальше?

– Правильно. Люди. На полуострове Палмера. Антарктида обитаема. Да ведь это фантастика. Скорее можно было бы обнаружить людей в Европе…

– Mire, сеньор профессор. Я приблизительно догадываюсь, насколько важно то, о чем что вы говорите… – снова улыбка. – Но «Виджилансия»…[66]

Диего предпринял еще одну попытку.

– Мы просто должны высадиться и разобраться, откуда этот свет. Только представьте, какую научную ценность…

Это была ошибка. Циничного безразличия Дельгадо как ни бывало; его лицо – лицо человека молодого, но искушенного – стало жестким.

– «Научное значение»! Если бы ваши скользкие австралийские друзья пожелали, они поделились бы с нами всеми своими научными знаниями – всем, что им когда-либо было известно. Вместо этого они посылают к нам своих подпевал, – он ткнул пальцем в сторону Риберы, – которые убеждают нас носиться по всему Южному полушарию ради каких-то «исследований». Они исследуют в десять раз больше, чем два века назад. А эти свиньи даже не желают использовать свои знания ради собственной выгоды.

Более серьезного обвинения Дельгадо выдвинуть не мог.

Рибера с некоторым усилием удержался от едкого замечания. На сегодняшний вечер хватит и одной ошибки. Он мог понять – но не одобрить – ту ожесточенность, с которой Дельгадо относился к его народу. Народу, которому хватило мудрости (а может быть, это было просто везение) не сжечь свои библиотеки во время бунтов, которые последовали за Северной мировой войной. Отлично, у австралийцев есть знания, думал Рибера, но еще у них есть мудрость. И эта мудрость подсказывает: в человеческом обществе должны произойти некоторые фундаментальные изменения, прежде чем эти знания можно возвратить. Иначе дело закончится Южной мировой войной и гибелью всего рода людского. Это соображение Дельгадо отказывался принять – и не только он один.

– Но мы проводим исследования, которые прежде не проводились, сеньор капитан. Океанские течения, численность и состав населения изменяются год от года. Наши данные зачастую сильно отличаются от тех, что было получены прежде. И свет, который Жуарес видел сегодня вечером – самое веское тому подтверждение. Мир меняется.

И для Диего Риберы это было особенно важно. Во время этого рейса антропологу было совершенно нечего делать, к тому же он страдал морской болезнью. Тысячу раз он задавал себе вопрос: чего ради он собрал этих экологов и океанографов, чего ради добивался, чтобы их взяли на борт? Теперь он знал. Если бы только убедить этого твердолобого упрямца…

Кажется, Дельгадо снова немного смягчился.

– И вот еще что, сеньор профессор. Вы должны помнить, что вы, ученые, на самом деле лишние в этой экспедиции. Вам просто повезло, что вас вообще пустили на корабль.

Что верно, то верно. El Presidente Imperial относился к ученым Мельбурнской Школы еще более враждебно, чем Дельгадо. Рибера старался не думать о том, сколько потребовалось низкопробной лести, сколько подхалимажа, сколько уговоров, чтобы его люди вошли в состав экспедиции.

– Конечно, – антрополог говорил вежливо, почти кротко. – Я знаю, вы делаете что-то действительно важное…

Рибера осекся. К черту все это, подумал он. Эти заискивания заставляли его ощущать почти физическую слабость. Проклятого болвана не проймешь ни логикой, ни лестью.

– Да, я знаю, – тон антрополога изменился. – Вы делаете что-то действительно важное. Где-то в Буэнос-Айресе Главный Астролог вашего El Presidente посмотрел в свой хрустальный шар – или куда он еще смотрит – и сказал Альфредо Четвертому своим замогильным тоном: «Сеньор Президенте, звезды говорят: все тайны радости и богатства сокрыты на плавающем Кроличьем Острове. Пошлите своих людей на юг, чтобы найти его». И вот в итоге вы все – лично вы и корабль Президентского Флота «Виджилансия» с доброй половиной умственных калек Судамерики на борту – блуждаете вдоль побережья Антарктиды в поисках этого самого Кроличьего Острова.

Запас красноречия иссяк одновременно с запасами воздуха в легких. Рибера знал, что не зря держал в узде свой нрав; только что пленник вырвался на волю и разрушил все его планы… а может быть, и поставил под угрозу саму его жизнь.

Лицо Дельгадо стало ледяным. Его взгляд метнулся куда-то за плечо Риберы – там висело зеркало, в стратегических целях помещенное между дверным косяком и верхним плинтусом. Потом снова устремился на антрополога.

– Если бы я не был разумным человеком, вы пошли бы на корм касаткам раньше, чем солнце встанет, – капитан улыбнулся, но на этот раз улыбка была искренней и дружеской. – Но вы правы. Эти остолопы в Буэнос-Айресе не способны управлять даже свинарником, не то что Судамериканской Империей. Вот Альфредо Первый – он был человеком, сверхчеловеком. Прежде, чем военная зараза изжила саму себя, он объединил весь континент и держал его в кулаке. Дело, которое было не под силу никому, даже тем, у кого были автоматы и реактивные самолеты. Но его наследники – и особенно нынешний – просто суеверные проходимцы. Откровенно говоря, именно поэтому я не могу высадиться на побережье. Когда мы вернемся в Буэнос-Айрес, Имперский Астролог, этот недотепа Джонс-и-Уррутия, начнет орать, что я угождаю австралийскому прихлебателю – то есть вам. И El Presidente ему поверит. Для меня это, скорее всего, закончится тем, что я отправлюсь в Северное полушарие с билетом в один конец.

Несколько секунд Рибера не мог произнести не звука, пытаясь сжиться со столь внезапным проявлением дружелюбия. Наконец он рискнул.