Наталья Иртенина - Меч Константина

— Ки-ир! — завопил я и побежал к нему.

Он тоже увидел меня и, улыбаясь, махал мне стволом автомата.

— Ты вернулся! — крикнул я, и мы с разбегу обнялись.

— Русские на войне своих не бросают! — смеялся он. — Что это за балахон ты нацепил на себя, воин?

— Это Пашина броня, — радостно объяснил я, хлопая его по спине. — Где ты пропадал, оруженосец?..

— Да там… — сказал Кир, и вдруг я почувствовал, что он обмяк у меня на руках.

— Кир!

У него запрокинулась голова, и я увидел его неподвижный взгляд.

— Кир!! Ты что?! Мы же победили! Кир!! — беспомощно выкрикивал я. В глазах у меня было горячо. Он оседал на землю, и я вместе с ним. Моя ладонь, которой я хлопал его по спине, была в теплой крови.

Бой продолжался. Но я уже не слышал его.

Когда голова Кира коснулась травы, он через силу улыбнулся.

— Видишь, я привел еще волков, — тяжело дыша, сказал он» — Настоящие бандиты. Только с тараканами в башке… Я с ними раньше в погромах…

— Кир, не умирай, пожалуйста! — отчаянно просил я.

— … Просто им нужно шурупы подвернуть… Я же тоже был… засранцем… — задыхался он. В уголке губ выступила кровь и струйкой потекла вниз.

— Ты не… Ты герой, Кир!

— Нет… просто я ухожу… Просто я тебя опередил… — Он поднял руку и нашарил у меня на шее цепочку. — Отдай мне его, — попросил. — Я крещеный… мамка говорила.

Дрожащими руками я снял с себя крест и надел на него.

— Дай руку, — выдохнул он. Струйка крови стала толще, запузырилась. — Мы их уделаем… лебенсраумов… все равно… мы же контра…

Кто-то подошел и молча сел рядом на корточки. Выстрелы вокруг удалялись и затихали.

— А, Леха. — Кир снова попытался улыбнуться. — Я найду ее… там. Скажу… Нет, не буду. Она все знает… Ты только не забывай ее. Не бросай ее… Ладно?..

— Обещаю, — сказал Леха.

— Костя… позови Па…

.. Леха положил руку мне на плечо. Я увидел перед глазами бьющуюся в слезах Сашку.

— Леш, — позвал я, задрав голову к небу. — Что?

— Я домой хочу.

Что-то во мне надломилось» какая-то маленькая деталька.

Он молчал. Потом произнес:

— Только где он, наш дом?

— Я знаю где. А ты?

— Догадываюсь.

Я посмотрел на него. Он был не здесь — где-то далеко.

— Как думаешь, возьмут меня в монахи? — спросил он.

— Возьмут, — сказал я. — Только это трудно, монахом быть.

— Ничего, справлюсь. На войне как на войне. Я закрыл глаза Киру.

«Они же мирные!» — зазвучал у меня в голове его голос и затем мой смех: «Монахи мирные? В жизни не слышал такой глупости!»

— А помнишь, ты думал, что все это игра?

— Да, — сказал Леха. — Но взрослеют не только дети.

Солнце за лесом погасло.

Парни в черных повязках ушли сразу после боя. Командир успел только сказать их главному спасибо. Может быть, они не хотели, чтобы им подворачивали шурупы. У них была своя война, другая.

Паша, увидев мертвого Кира, сел на землю и просидел на месте все время, пока отряд оставался на разгромленной базе. Говорил: отнялись ноги и лучше нам его пристрелить, чтоб не было обузы. Горец на всякий случай вколол ему чего-то, из остатков. На троих наших раненых он извел весь свой аптечный запас. Легче всех отделался Фашист — его контузило и пулей вырвало мякоть из руки. У младшего Двоеслава в ноге засел осколок гранаты. Йовану, тоже осколком, разворотило щеку.

Отряд наполовину превратился в инвалидную команду, но все-таки мы уходили с базы непобежденными. На стене кают-компании, где была батальная роспись, после взрыва уцелела физиономия Монаха и его рука с мечом наголо.

Кира нес на руках Паша. Ярослава положили на самодельные носилки. В нем сидело не меньше трех десятков пуль.

В следующий раз отряду понадобится новая база. Если будет этот другой раз.

К утру мы добрались на попутном порожнем большегрузе до монастыря. За несколько километров был слышен праздничный колокольный перезвон.

— Сегодня же Духов день, — вспомнил командир.

— Вчера была Троица, — сказал Богослов.

В небе кружила ровным клином стая голубей, отливая чистым серебром, как эскадрилья маленьких истребителей. Во мне снова поднялось это странно-тревожное ощущение: тени уйдут туда, откуда пришли, и вспыхнет новая заря. Господь вселяется в сердца людей и жжет их огнем любви. Не выстоит перевернутый сатанинский крест, упадет и втопчется в землю. Потом когда-нибудь его поднимут снова. Но это потом… А сейчас — отчего меня мучает эта рождающаяся заря? Точно я сам должен свернуть в рулон покров темной, безвидной ночи… Но я же не умею тучи разводить руками…

В монастырском храме было светло и зелено, как в лесу, от срезанных молодых берез, цветов, травы на полу. Стены, будто раздвинувшись, свободно вмещали огромную толпу монахов, послушников, работников с подворья, всю приютскую мелкоту, окрестных жителей и наш поредевший отряд в придачу. Рядом со мной две бабульки в белых платках шептались, что в этот день сходит на землю огонь Небесный и палит всю нечисть, какая ему попадется.

— Бесы от огня побегут, под землю попрячутся, а он и там их найдет и попалит, — говорила одна, крестясь.

— На прошлый Духов день, в том году, слышала я, как по лесу шла, вопль бесовский, — кивала другая. — Из-под земли точно, вой поганый, не то визг, будто свинячий. Я поначалу шарахнулась, больно страшно выло там. Потом уж перекрестила то место, оно и стихло все.

— Бабушка, — не выдержал я, — это у вас в животе бурчало. А бесов вы можете услышать только на том свете.

— Типун тебе на язык, — сердито обернулись они ко мне, — молоко не обсохло, уж бесами грозится. И нечего тут насмешничать, молись лучше, хулиган.

После службы я увидел Сашку. Она выходила из церкви вместе с другими приютскими. Я подошел к ней.

— Привет.

— Привет. — Она остановилась, распахнула шире глаза. Толпа обтекала нас с двух сторон.

Здесь ее немножко откормили, она стала плавная, костлявых углов в ней теперь было меньше. Светлые волосы под косынкой пушились.

— Здорово выглядишь, — пробормотал я, не зная, с чего начинать.

— Спасибо. Ты с отрядом? Я кивнул.

— А где Кирилл? — заволновалась она, стала оглядываться.

Я опустил голову. И услышал ее пугливый вскрик.

— Он… там. — Я показал на часовню.

Она медленно пошла туда, стягивая платок с головы.

На следующий день при отпевании она стояла заплаканная, со свечкой, и сама была как тонкая свечка, только пламя внутри. И еще одна, совсем незнакомая, ненамного старше меня, тихо лила слезы.

— Кто это? — наклонился ко мне Февраль.

— Никогда не видел, — ответил я.

Когда отпевание закончилось, она приблизилась к Киру и почти упала на гроб.

— Кира, — звала она. — Кирюша.