Михаил Грешнов - Эхо (Сборник фантастических рассказов)

ГАЛИ

«Это не было сном…»

Написав фразу, Гордеев откладывает перо: нужно ли писать дальше? У него лаборатория, план: «Скрытая деятельность подкорковой области мозга». В этом аспекте ведутся опыты. Есть результаты. Есть по результатам почти готовый доклад. Через месяц Гордеев выступит с докладом перед Ученым Советом.

И вдруг.

«Не было сном…» Может быть, зачеркнуть написанное? Нет, не надо — Гордеев останавливает себя. Не надо спешить.

Гордеев один в лаборатории. Сотрудники ушли, рабочее время кончилось. В окнах васильковое вечернее небо. Когда лампы вспыхивают под потолком, а снаружи мартовский вечер, в окнах появляется этот нежный девственный свет. Очень ненадолго — на несколько мимолетных минут.

«Эксцесс в науке — ничто, — думает Гордеев, наблюдая, как в окнах гаснет голубизна. — Нужно подтверждение истины. Или ее отрицание. Третьего в исследовательской работе нет».

Откуда же — вдруг?..

Опыты подробно фиксируются, Гордеев перелистывает лабораторный журнал. Последний опыт — двадцать второй. Не последний, будут еще. Глаза привычно перебегают по строчкам. Все здесь знакомо, заучено наизусть. И все-таки надо перечитать еще. Гордеев закрывает журнал и кладет в портфель. Перечитает дома.

За порогом Гордеева встретил долгий сибирский вечер. По горизонту синь, расколотая первыми звездами. Синь просвечивает в вершинах сосен — институт и город в лесу.

До квартиры недалеко. Но домой Гордееву не хочется. Он идет по тротуару и продолжает думать о двадцать втором опыте. С него все началось. И с оплошности, которую допустил Гордеев, — забыл проветрить вытяжной шкаф. В шкафу оказались остатки нитроцезина. Гордеев надышался его испарениями.

Оплошность с вытяжным шкафом случилась впервые. При воспоминании об этом пожилому ученому становится неловко, хотя сейчас он один на один с собой.

Нитроцезин мог остаться в шкафу от предыдущего опыта. Но почему шкаф не был проветрен тогда?..

Гордеев сворачивает с тротуара в лес, на тропинку, протоптанную его молодыми сотрудниками. Тропинка ведет на поляну, в полуста шагах от улицы. Гордеев знает поляну: здесь после работы встречаются парни и девушки, лаборанты Гордеева, говорят о любви. Ученому хочется, чтобы сейчас на поляне никого не было. Точно, никого нет. Гордеев становится под сосной, слушает затихающий ввечеру шум города.

Нитроцезин — яд. В малых дозах — сильнейшее возбуждающее. Действует на подкорку мозга. Незаменим в опытах над обезьянами, кроликами. Подобно всем возбуждающим, он имеет порог, за которым превращается в противоположность. Как змеиный яд в лечебное средство. Задача лаборатории — найти этот порог, выделить из нитроцезина лекарство. Против наркомании. Так что значение нитроцезина двоякое: возбуждающее и — потенциально — лекарственный препарат.

Доступ к нитроцезину имеют, кроме Гордеева, двое — старшие лаборанты. Аккуратные парни. Но дело сейчас не в этом. После опыта, когда Гордеев надышался парами нитроцезина, он почувствовал себя плохо. Придя домой, он не стал ужинать и, сославшись на нездоровье, прилег на тахту в своем кабинете.

Все это Гордеев помнит подробно. Принял валидол — в сердце покалывало: месяцем раньше Гордеев перенес инфаркт. Поправил подушку, чтобы голове не было высоко, выключил торшер и закрыл глаза. Тотчас все исчезло, все изменилось. И Гордеев сам изменился. Шел по широкому двору к школе. Хорошо знал двор, школу, четыре ступени, по которым поднимется на крыльцо. Гордеев сейчас не был Гордеевым — был учителем Карпом Ивановичем, шел на занятия в школу. Одновременно — как это совмещалось в памяти? — Гордеев знал школу другой: полуразрушенной, сожженной во время гражданской войны. И двор знал другим, заросшим лебедой и крапивой, — не раз играл здесь с мальчишками. Но все это не мешало одно другому: помнить школу полуразрушенной и видеть ее сейчас, когда Гордеев, он же Карп Иванович, идет на занятия.

Ребятишки, стоящие на ступеньках, сдернули шапки, кричат ему; «Здравствуйте, Карп Иванович!» Гордеев отвечает им, входит в здание. Здесь коридор, с большими выходящими во двор окнами, двери в классные помещения, дверей — три. Карп Иванович знает, где какой класс, хотя Гордеев не знал, когда мальчуганом лазил по развалинам школы, вместо дверей видел провалы, а вместо потолка — небо над головой. Но в этот момент Гордеев был Карпом Ивановичем, ребятишки называли его по имени-отчеству, а он знал каждого из ребят в лицо. И еще знал, что до звонка десять минут и что дома осталась стопка тетрадей, сходить за ними нет времени. Но можно послать кого-нибудь из ребят.

— Миронов! — окликает Карп Иванович. — Петя!

— Я! — Шустрый мальчонка кидается опрометью к учителю.

— Сбегай ко мне, — говорит ему Карп Иванович, — принеси тетради по арифметике.

Мальчонка от внимания и старания таращит глаза, и они у него разные — карий и серый.

— Мигом! — отпускает его Карп Иванович.

А Гордеев знает, что мальчик Миронов Петр станет на селе чуть ли не первым комсомольцем, повяжет на шею Гордееву пионерский галстук — тогда Гордееву будет девять лет, и он будет удивляться глазам Миронова, карему и серому.

А сейчас Карп Иванович миновал коридор, взялся за ручку двери учительской комнаты. Ручка металлическая, холодная, дубовая дверь подалась с трудом.

На этом мгновении Гордеев проснулся.

Карп Иванович — прадед Гордеева. В жизни Гордеев его не помнит: родился за полгода до смерти Карпа Ивановича. Школа, где прадед работал учителем, сгорела в 1920 году. Разноглазый Петр Миронов старше Гордеева лет на десять. И действительно повязал Гордееву пионерский галстук. Позже Миронов погиб в Великой Отечественной войне. Все это Гордеев знал и сейчас, по пробуждении, перебирал в уме.

Сон, думалось ему. Но какой странный сон — в цвете, в ощущениях. В небывалой раздвоенности самого Гордеева и единстве его с Карпом Ивановичем!..

Гордеев еще чувствовал холод полированной ручки, тяжесть дубовой двери. Это поражало больше всего: то, что с Гордеевым произошло во сне, было в действительности!..

В семье рассказывали о прадеде Карпе Ивановиче, казаке, учителе трехклассной приходской школы. В свое время Карп Иванович участвовал в турецкой войне, мерз на Шипке в снегах. И прадеды Карпа Ивановича были казаками, бежавшими после отмены Юрьева дня на Дон, когда южные степи назывались еще Диким Полем. Воевали с татарами, с царской службой, вылавливавшей беглых крестьян, пахали землю. Гордеев тоже казак. Но сейчас другое время, другая жизнь: Гордеев пятьдесят лет как в Сибири, академик и совсем редко наезжает на Дон, в родные места.