Сборник - Фантастика, 1988-89 годы

Звякнуло в ней стекло.

И-эх! Видать, ничего не попишешь. Не донесет он нынче заветную “Столичную” до деда Андрея - двоюродного дяди матери. Привык уж он с дедом после свиданья с материной могилкой неспешно посидеть под яблонькой за бутылкой, деревенской закуской, да на этот раз не судьба.

– Ну, что, Петро, помянем хлопцев,- тихо сказал Иваныч, доставая бутылку, две чарки простого синего стекла граммов на 50 каждая и газетный сверток с провизией - хлеб да сало. Наполнил обе чарки, чокнул одна о другую, выпил, крякнув, и заел хлебом.

– А ведь не пили мы тогда, Петро, не пили! Первый раз я спирт хлебнул, когда Саша Матюшкин в горящем самолете приземлился. Несли мы его в медсанбат, задыхались - паленым пахло. А из простреленной ноги кровь сочилась, на траву падала. Шли из госпиталя - ту кровь обходили. Тогда и наркомовские сто граммов выпили впервые. Да…

Я мальчонкой-то молока не видал, хотя корова в дому была. Мачеха бидон через день в Москву возила на продажу. Так я все мечтал: вырасту - одно молоко буду пить день и ночь. И до войны, когда на Электростали кузнечил, удивлялся на мужиков пьющих - мало их тогда до войны, пьющих-то, было: “И чего пьют эту гадость горькую? Купили б молока!” И на фронте первые месяцы положенные 100 граммов не брал, компотом и молрком заменял. А после смерти Саши понял. И ты тогда впервые выпил. И Катя твоя тоже чарку пригубила. 20 августа сорок первого года… и день тот помню.

…Стайка воробьев с гомоном опустилась у ног Иваныча. Самый отчаянный ухватил крошку с лавки, отскочил с победным свистом.

– Мало вам червей и мошек? Не зима ведь, ненасытные,- проворчал Николай Иваныч, но хлеба покрошил, рассыпал на песчаную дорожку.

– Помнишь, Петро, наш Батя хотел Сашу к Герою посмертно представить, да не до того стало в том августе… “Не за награды воюем”,- мы тогда говорили. За каждый полет любого можно к ордену представлять - такое время было. Но никто не знал, вернется ли из полета. Какие тут награды! Награды с 43-го начались, когда наша авиация превосходство в воздухе завоевала и немцы стали нас бояться.

Воробьи, склевав крошки, загалдели еще нахальней и заглушили последние негромкие слова Иваныча.

– Кыш, нахальное племя! Нет у меня больше хлеба, кыш!

От крика птицы вспорхнули, погомонили вблизи, но, видно, и впрямь чует эта придомная птица, есть чем поживиться или нет,- улетели.

И стало тихо.

Иваныч наполнил чарку, снова чокнул одну о другую, выпил, заел салом.

– Тихо теперь в деревне, Петро. Бабы подмосковные нынче барыни. Раньше бы в эту пору шум по всему порядку стоял - все б мычало, блеяло, кукарекало, хрюкало. Пастух бичом щелкает. Мужики косы отбивают: жиу-жиу. Музыка! А теперь в Москву съездили, отоварились дня на три и молоком, и яйцами, и колбасой, и спят! А я-то привык по летной привычке в пять вставать, а поговорить не с кем. Жену не добудишься, дети отдельно живут. Вот и навострился сам с собой разговаривать. Ну, выпьем по третьей, Петро! И-эх! - Иваныч налил свою чарку, чокнул о полную вторую, но пить не стал, задумался.

– На День Победы, года три назад, ты еще живой был, Катю твою встретил в парке Измайлово. Верней, почему твою? Не твоя давно она. Вначале и говорить о тебе не хотела. Маленькая, худенькая, а все такая же светлая, и глаза удивленные, как у дитя. Нехорошо ты с ней поступил, Петро, недобро. Говорил я тебе об этом тогда, так ты на меня петушком, петушком! Не твое, дескать, дело, разлюбил я ее! Я и поверил, оробел - коль разлюбил, что скажешь? А потом, как узнал, кого полюбил - сплюнул: этакая хаханя! По любому поводу ха-ха да хи-хи- сказать-то нечего. Зато дочь генерала. Ты это мне брось - разлюбил! - погрозил Иваныч бронзовому Петру- Катю-то весь полк не то что любил - боготворил! Никто ее обидеть не смел. А ты обидел. А ведь знал уже, что ребеночка от тебя она ждет. И ведь какая! Сама дате дитем, а смолчала, и как уехала, так ни слуху ни духу. А ведь тогда, чтоб алименты получить,- только пальцем укажи на любого, хотя б незнакомого, и заставили бы платить. Сама она сына твоего вырастила и внуков дождалась. А ты их и не увидел! И с генеральской дочкой жил - все на сторону смотрел. Уж какая она смешливая была - а тут и смеяться разучилась, все поварчивала, помню, да папашу на тебя натравливала, чтоб блюл очаг ваш. Да куда там! И чем ты девок брал? Кудрями да песнями?

Иваныч оглядел бронзовую гриву Петра, вздохнул:

– Пел ты соловьем. “Первым делом, первым делом самолеты, ну, а девушки, а девушки потом”. А мы, дураки, подпевали. Не можем мы, русские, без запевалы, без заводилы. И любим их, и прощаем все. А ведь, выходит, Петро, не любил я тебя,- удивился Иваныч.Просто не задумывался раньше, не сознавал. Нет, не любил. Скажешь, завидовал? Теперь на старости чего скрывать - кудрям и голосу - завидовал, красавцем тебя считал: “Мой друг Петро” - гордо тебя величал так. А в летном нашем деле завидовать было нечего - не хуже тебя летал. Машину чувствовал как свое тело - позвоночником, каждой косточкой, бывало, взлетишь на ней, милой, а по спине холодок восторга. Но ох как не хотел я с тобой в паре летать! Не доверял. Геройский ты парень, что и говорить - звезды по праву носишь.

Двенадцать самолетов сбил. Но ты только о геройстве своем и думал.

Помню, ходил ты ведомым у нашего Бати. Так ведь чуть не погубил его.

Погнался за недобитым фашистом и забыл, что долг твой- командира охранять, на хвосте у него висеть. Изрешетили тогда самолет Бати. Как сам-то он уцелел, не знаю. И какой же широкий человек был - и простил тебя, и к Герою представил. Правда, тебе по закону было положено - двенадцать самолетов уже сбил. Помню, как в последний год ты все в свободный поиск просился на охоту - нужно тебе было счет добрать до второй звездочки. А тут еще повезло на противника - на Южный фронт перебросили полк, а самолеты фашистских союзников тихоходнее наших и вооружены похуже. Батя тебя отпускал, понимал задор твой. Ну что ж, Петро, выпьем за твою отвагу, за твое геройство, за удаль твою - это все при тебе.

Но третья чарка пилась труднее, словно не принимала зелье могучая плоть Иваныча, возмущалась. Вдавил-таки горькую влагу в себя. Поперхнулся, но вдавил.

Где-то заскрипел колодезный журавль, тонко пролаяла собака и умолкла, заурчал мотор легковушки.

– Просыпаются земляки. И мне пора,- качнул сивой головой Иваныч.- Я ведь, Петро, все норовлю эту гадость бросить. Да и то сказать - пью не часто. Привычка фронтовая да печальная память заставляют. Щас вот хотел идти к матери на могилку - любила она меня сильно, никто так больше меня не любил… Потом бы с дедом Андреем о ней поговорили, о жизни. А теперь к матери дорожка заказана - пьяных она не любила. Пойду к деду, отосплюсь, а там и к матери можно. А ты стой, блистай. Только и направо взглядывай.