Зиновий Юрьев - Быстрые сны

– Чепуха. Сентиментальная чепуха. Набор слов. Контакт с десятью цивилизациями произвел бы на человечество куда меньше впечатления, чем последний развод очередной звезды телевидения. Через два дня все забыли бы об этих цивилизациях.

– Я вижу, вы невысокого мнения о людях.

– Я ученый, мистер Милич. Ученый не может быть сентиментален. У него должен быть ясный мозг, не боящийся фактов, как бы эти факты ни были неприятны ему. Как только у ученого появляется эмоциональное отношение к чему-то, он перестает быть ученым. По крайней мере в этом вопросе. Если ученый изучает людей, он не имеет права любить их.

Медина достал из кармана пачку сигарет, вытащил сигарету, посмотрел на нее с глубоким отвращением и закурил.

– Ну хорошо, – вздохнул Милич. – А что вы можете сказать об Иане Колби?

– Синт.

– И одно это уже исключает его из числа потенциальных убийц?

– Вы знаете, что самое характерное для синтов?

– Что?

– У них не хватает интеллектуального мужества воспринимать жизнь такой, какой она есть. Они смотрят на жизнь сквозь свой христин, надев на себя спасательный пояс христианства.

– А Эммери Бьюгл? Мог бы он убить?

– Наверное. Впрочем, не знаю. Для убийцы у него слишком сильные убеждения…

– Боюсь, мистер Медина, этот парадокс слишком глубок для меня.

– Нисколько. Он так ненавидит прогресс, либералов и социализм, что для обычного убийства у него вряд ли осталось бы достаточно ненависти.

– А если бы это убийство носило политический характер?

– То есть?

– Если бы взрывом машины мисс Каррадос можно было помешать контакту не столько с внеземной цивилизацией, сколько с русскими? Ведь, если я не ошибаюсь, мистер Бьюгл твердо убежден, что такие контакты пагубны.

– Он идиот. Биологический консерватор. Человек жестко запрограммированный. Робот, не способный к обучению…

– Вы не ответили мне на вопрос.

– А, вы спрашиваете, мог бы Бьюгл убить?..

– Совершенно верно.

Медина брезгливо раздавил окурок сигареты в пепельнице.

– Не знаю, – пожал он плечами. – С одной стороны, он в достаточной степени глуп, чтобы быть фанатиком. С другой – слишком ничтожен, чтобы быть настоящим фанатиком.

– А мистер Хамберт?

Медина бросил быстрый взгляд на лейтенанта и усмехнулся:

– Мистер Хамберт не способен ни на что. Он памятник. Он занят лишь тем, чтобы голуби не засидели его, чтобы пьедестал не растрескался, чтобы вокруг было чисто подметено и чтобы говорили экскурсиям чистеньких школьников и школьниц, особенно школьниц: а это, детки, памятник великому ученому Хамберту.

– Как по-вашему, мистер Медина, как относился мистер Хамберт к Лине Каррадос?

Медина легонько кончиками пальцев побарабанил по столу. На скулах его затрепетали желваки и тут же успокоились.

– Меня не интересовала личная жизнь Хамберта.

«Ага, голубчик, – подумал Милич, – не на таком уж высоком Олимпе ты пребываешь».

– А у вас какие были отношения?

– С кем?

«Прекрасно знает, кого я имею в виду. Выигрывает несколько секунд, чтобы взять себя в руки», – пронеслось в голове у Милича.

– С Линой.

– Ах, с Линой… Обычные. Самые нормальные отношения.

Лейтенант Милич сделал мысленно заметку вернуться к отношениям Медины и Лины и спросил:

– А вы бы сумели убить?

– Вы меня оскорбляете. – Впервые за время разговора по лицу Чарльза Медины скользнула улыбка.

– Помилуйте, это чисто гипотетический вопрос.

– Нет, вы меня не поняли. Меня обидело уже то, что вы сомневаетесь, мог ли я убить. Конечно, мог. Если бы мне это было очень нужно.

– А вам не нужно было убить Лину Каррадос?

– Для чего?

– Ну, скажем, чтобы монумент, который строит себе профессор Хамберт, остался незаконченным. И чтобы к нему не водили экскурсии школьниц. – На слове «школьниц» Милич сделал ударение, и Медина гмыкнул.

– Вы думаете, это мне все-таки следовало ее убить? – спросил он. – Уже поздно. У кого-то были более серьезные основания. Или кто-то оказался расторопнее меня… Но вообще-то я вас теперь понимаю. Вы считаете, что я завидую старику и мог бы пойти на все, чтобы насолить ему. Так? – Медина серьезно и внимательно посмотрел на лейтенанта.

– Приблизительно, – кивнул Милич.

«Ах ты, кремень, – подумал он. – Ты идешь напрямик, и я юлить с тобой не стану».

Медина наморщил лоб и посмотрел поверх своих очков в роговой оправе в окно на серое небо и редкий тяжелый и ленивый дождь.

– Я вас понимаю, – сказал он наконец, – но я не подложил бомбу Лине Каррадос. Надеюсь, вы найдете тому доказательства. У меня их, к сожалению, нет. Надеюсь, презумпция невиновности у нас еще действует? Или мне нужно доказывать вам свою невиновность?

5

– Кто куда ездил? – Дик Колела пожал плечами. – Так разве я знаю? Мое дело – открой ворота, потом закрой, и все дела. Ну, а если кто сюда, в Лейквью, приедет – спросить к кому. Ну конечно, следить, чтобы смазка была в петлях, подкрасить, если надо где…

– Краска меня не интересует, мистер Колела, – терпеливо сказал Поттер. – Меня интересует, не ездил ли кто-нибудь из сотрудников в последние дни до взрыва куда-нибудь.

– Так я вам и говорю: откуда мне знать? Они каждый день ездят. Кто в Буэнас-Вистас, кто в Шервуд, кто в Стипклиф. Я никого не спрашивал. Мне б сказали, я б спрашивал. А так – какое мое дело?

– А сюда никто не приезжал?

– Сюда? – Колела задумчиво поскреб затылок. – Да вроде никто… Хотя обождите… К мистеру Колби – это к синту – вроде приезжала машина… Точно, приезжала, теперь вспомнил. Я чего вспомнил – за рулем такой же сидел, как мистер Колби…

– В каком смысле такой же? Похожий?

– Да нет, это… знак у него на одежде такой, как у мистера Колби. Желтая эта нашивка. Уж чего она у них там означает, это меня не спрашивайте. Я когда рос, никаких этих синтов не было. В нашей местности около Стипклифа и католика-то, бывало, не увидишь, а теперь там ихний штаб, что ли…

– Чей штаб?

– Этих синтов. Мне дочка говорила, она и сейчас в Стипклифе живет. И этот, что приезжал, тоже из Стипклифа.

– А откуда вы знаете?

– Ну как же. Я как увидел, что синт он и нашивка у него такая же, как у мистера Колби, я его спрашиваю: «К мистеру Колби, наверное?» А он кивает, да, мол, к нему. А я подумал, чего мне дочка говорила, и спрашиваю: «Из Стипклифа, поди?» – «Да», – говорит. Я тем временем ворота открыл, пропустил его и снова закрыл. Конечно, в такую погоду все время вылезать закрывать да открывать не очень-то приятно, да я уже привык, мне нипочем. Он, этот синт, спросил еще, где машину поставить. Я ему объяснил, что можно к самому коттеджу проехать, а можно и тут, около ворот оставить. Ну, он тут, у ворот, машину поставил, аккуратненько так, вылез. Я ему показал, куда пройти, и он зашагал, портфельчиком помахивая.