Игорь Забелин - Пояс жизни

Он снова прикрыл мину и устроился поудобнее на койке. Но заснуть ему не удалось. Неужели Герберштейн в чем-то обманул его? Как будто шеф всегда неплохо относился к нему. «Неплохо относился! — тотчас усмехнулся про себя Денни Уилкинс. — Он ни перед чем не остановится. Мог и обмануть».

«Нужно держать себя в руках, — подумал Денни Уилкинс. — Не стоит зря трепать нервы. На худой конец — трах! — и готово. Охнуть не успеешь».

Незадолго до общего подъема он забылся коротким сном, однако и днем его не покидало ощущение смутной тревоги.

Следующая ночь выдалась еще тяжелее. Снились кошмарные сны, было трудно дышать и казалось, что грудь вот-вот разорвется. Денни Уилкинс заставил себя проснуться и повернулся на спину. Было жутко, отчего-то тоскливо, и он едва не поддался отчаянию…

«Избавиться бы от мины, — подумал Денни Уилкинс. — Но как от нее избавишься?.. За окошко не выбросишь!..»

Тревожно, тяжело спали и соседи по каюте — кто-то бессвязно бормотал, слышались стоны. Неровно, всхрапывая, словно заглатывая воздух, дышал Лютовников, спавший у противоположной стенки. Потом он вскрикнул, и Денни Уилкинс перестал слышать его дыхание.

Снова Денни Уилкинс заснул только под утро. Разбудили его страшные слова:

— Умер Лютовников.

В их каюте собралось уже много народу, и Денни Уилкинс не видел койку Лютовникова — ее загораживали спины.

— И Батыгину ночью было плохо, — сказал врач. — Пришлось уколы делать. Какая-то странная ночь была… А Лютовников даже не проснулся…

— Он же ничем не болел, — говорил Костик о Лютовникове, и голос его звучал печально-печально. — Два года мы почти каждый день виделись с ним. Он никогда ни на что не жаловался.

— Может быть, летаргия? — спросил кто-то с надеждой.

— Какая там летаргия, — ответил врач. — Сердце. Только сердечники так умирают — заснул и не проснулся.

Вошел, тяжело ступая, Батыгин. Все посторонились, пропуская его. Он опустился на край койки и долго сидел, ни слова не говоря. Потом он поднялся и также молча направился к двери.

— Вскрывать будем? — спросил врач у Батыгина.

— Нет, зачем же. Приборы зарегистрировали резкое изменение космических силовых полей. От этого и на Земле увеличивается количество инфарктов. Связь с электрическими зарядами тела — так, кажется, объясняют, — Батыгин сделал слабый жест в сторону врача. — Станислава Ильича придется опустить в люк. Иного выхода нет.

«Опустить в люк!» — Денни Уилкинс тотчас подумал, что это, пожалуй, единственный способ избавиться от мины — выбросить ее за борт. Он извлек мину из-под матраца и принял самое деятельное участие в подготовке к похоронам. Труп Лютовникова плотно завернули в белую прочную ткань, и Денни Уилкинсу удалось положить между слоями ткани небольшую плоскую мину. Замотанного, подобно египетской мумии, Лютовникова, — первую жертву космического путешествия, — товарищи бережно поднесли к люку, опустили туда, тщательно закрыли люк, а потом специальные механизмы вывели тело покойного наружу. Всем казалось, что по земному обыкновению тело упадет вниз, исчезнет, но когда кому-то пришло в голову заглянуть в нижнее смотровое окно, то выяснилось, что тело Лютовникова продолжает лететь рядом с астропланом. Это было необычное, тяжелое зрелище: на черном фоне бесконечного пространства плыл плотно укутанный в белое продолговатый сверток. Он летел рядом со звездолетом день, второй, третий, четвертый и только на пятый начал понемногу отставать и уходить в сторону.

И астронавты, встречаясь, говорили друг другу:

— Еще здесь.

И через день снова:

— Еще здесь.

И Денни Уилкинс тоже следил за телом, обреченным вечно летать в космосе при температуре, равной абсолютному нулю, летать вечно, — если только не взорвется завернутая в саван мина.

«Что ж, в таком случае один мертвый спасет сто живых, — думал Денни Уилкинс. — Ему-то все равно…»

«Но спасет ли? — эта мысль пришла совершенно внезапно. — Ведь тело находится совсем рядом с корпусом астроплана! Взрыв будет страшной силы и наверняка повредит звездолет!»

Денни Уилкинс не спал всю ночь, ожидая взрыва и мысленно готовясь к смерти, но ничего не случилось. Утром он первым подбежал к нижнему смотровому окну.

Белый продолговатый сверток исчез. Исчез бесследно. Он не мог резко отстать, а если бы отставал равномерно, то был бы виден.

Но его не было.

«Значит, мина сработала, — подумал Денни Уилкинс и расстегнул ворот рубашки. — Значит, сработала. Предчувствие не обмануло меня. Сегодня как раз месяц — месяц, как мы в полете, и этот срок называл посланец Герберштейна… Но почему же взрывом не повредило астроплан?.. Ба! Да потому, что взрыв произошел в безвоздушном пространстве, и разрушительной волны не образовалось! Все ясно, как божий день!.. Но что придумал Герберштейн?.. Я же выключил механизм… Впрочем, теперь это безразлично. Важно, что полет продолжается…»

От пережитых волнений Денни Уилкинс почувствовал себя плохо, его слегка тошнило, ноги неприятно подгибались в коленках. «Хорош! — мрачно иронизировал он над собой. — Нечего сказать, хорош!» Он прошел к себе в каюту и лег.

— Что с тобой? — донесся откуда-то издалека голос.

Денни Уилкинс открыл глаза и увидел Виктора.

«Подумать только: его сейчас тоже не было бы в живых! Я не увидел бы этого красивого лица, внимательных глаз, первой морщинки между бровями…»

— Ничего, — ответил Денни Уилкинс; он научился этому спасительному слову у русских. — Ничего.

— Заболел, да?

«И никто не спросил бы с таким участием о здоровье — никто! Мертвые продолжали бы бессмысленный путь к Венере…»

— Устал просто. Месяц уже, как летим…

— Да, я тоже устал. Иногда хочется лечь и не вставать — спать, спать…

«Едва так и не случилось — спал бы, спал, только таким сном, какого другу не пожелаешь. Но теперь ничего, теперь все мы полетим дальше. А там — будь, что будет. На Земле разберемся. А не разберемся — тоже не беда…»

— Ты поспи, — сказал Виктор. — Я предупрежу, что ты не придешь к завтраку.

— Да, предупреди, пожалуйста…

«Это было бы слишком — сидеть со всеми вместе за завтраком. Он ведь не может считать себя спасителем их. Нет, какой уж там спаситель!.. Но что с тобой происходит, Денни?.. Ты становишься сентиментальным, а шпиону — да, шпиону — не положено быть сентиментальным. Будь сейчас здесь Герберштейн, он не узнал бы тебя, Денни… А все-таки проиграл Герберштейн. Он просчитался, этот Герберштейн. Он знает психологию рабов и подлецов. Но он не знает психологии людей, к которым послал своего агента… Они оказались очень сильными, эти ребята! И он не устоял — они без денег подкупили Денни Уилкинса… Впрочем, почему подкупили?.. Борьба продолжается. Он еще не в их лагере и никогда не будет в их лагере… А живется с ними свободно и просто. И отчаянные головы у них… И этот, Батыгин, — надо же такое придумать… Вот удивился бы Герберштейн…»