Константин Радов - Жизнь и деяния графа Александра Читтано, им самим рассказанные.

Весной, в конце мая, я присоединился к армии Шереметева с новым полком, — сырым, как только что отформованный кирпич. Неудивительно: батальоны маршировали один из Тулы, другой из Смоленска, встретившись только на Украине, так что полковой экзерциции совершенно быть не могло, и даже ротная весьма вразнобой проводилась. Рьяно принявшись исправлять сии упущения, я мало что успел за неделю, прошедшую до приезда государя. Пришлось откровенно ему доложить, что мои солдаты годны покамест только на оборону укреплений.

За откровенностью стояла тайная надежда быть послану в подкрепление полтавскому гарнизону, приводившему меня в восхищение великолепной защитой города сначала против сильного неприятельского корпуса, потом против всей армии. Шведы третий месяц зря тратили солдат под стенами крепости, ценность которой совсем неочевидна. Хотя — какие стены? Привычный оборот вводит в заблуждение, не было никаких стен, а только земляные валы и бревенчатые палисады, едва ли превосходящие полевую фортификацию. Крепость строилась для защиты от крымских набегов, а не для противодействия европейской армии, однако комендант полковник Келин действовал мужественно и крайне изобретательно, солдаты и жители не щадили себя, отразив множество штурмов.

Моему полку (именуемому сначала Читтановским, впоследствии Тульским) до совершенства недоставало умения четко маневрировать, приобретаемого беспрерывными учениями, и привычки к опасности, которая дается победами в боях. Я с надеждой смотрел в будущее. Люди были отборные, их отношение к службе не оставляло желать ничего лучшего. Вербовщики в европейских трактирах из века в век сулят подвыпившим простакам одно и то же: да у нас такой молодец сразу выслужится, через год-другой будешь сержантом, как я, а там, глядишь, и офицером; подпиши бумагу — получишь задаток, и пей-гуляй! Часто ли обещания исполняются? Никогда. Мне известен только один случай, когда сказка обернулась былью, и произошло это в моей роте. После первой же кампании вышли в офицеры все унтера, большинство старослужащих солдат и способнейшие из молодых. Все, сколько-нибудь годные командовать, стали хотя бы капралами, — невеликий чин, а двадцать человек в подчинении! Теперь они с чистой совестью ободряли необстрелянных своим примером. Ради настроения людей, особое внимание уделялось кормежке, важной также для избежания гастрических лихорадок, производящих в полках опустошения страшнее картечи. Как большинство моих офицеров, я ел из солдатского котла — не в подражание Карлу Двенадцатому, а за недосугом держать отдельную кухню. Рекомендую сие всем командирам, желающим, чтобы пища подчиненных была хороша.

В ежедневных экзерцициях, время летело быстро. За неделю до Петрова дня государь перевел армию на правый берег Ворсклы, ближе к Полтаве — и шведам. В противность прежнему, он явно не стремился избежать генеральной баталии. Еще несколько суток прошло в осторожном маневрировании и строительстве укрепленного лагеря. Решительные события приближались. Вскоре я получил приказ фельдмаршала присоединиться к трем полкам, занимавшим линию редутов к юго-западу от наших основных сил. Бригадир Айгустов, распоряжавшийся здесь, без лишних слов указал на два недостроенных укрепления, ближайших к неприятелю и никем доселе не занятых: я обнаружил в них только рабочую команду во главе с поручиком. Сей офицер обрадовался нашему появлению, надеясь на избавление от тяжкой работы, и собрался было увести солдат, но я не позволил.

— Постой-ка, мил человек. Кто тебе отменял приказ о построении редута?

— Но господин полковник, теперь вы здеся…

— Никаких «но»! Завтра государь спросит, почему укрепление не закончено. Я, что ли, буду за тебя ответ держать?! Запорю на…, хоть ты и не моего полка!

Как раз в это время предо мной в полный рост встала проблема телесных наказаний для офицеров. Европейские понятия утверждали, что благородного человека можно, при необходимости, казнить — но бить нельзя! Беда в том, что истинное благородство — принадлежность духа и часто расходится с дворянскими титулами (в обе стороны). На практике попытки обойтись совсем без битья обычно кончались плохо, и приходилось искать компромисс. Уступая русской традиции в отношении тех, кто явно напрашивался на порку, я постоянно твердил, что не может управлять другими людьми не способный управить собой — и офицер, вынуждающий применять к нему подобные меры, достоин остаться прапорщиком до седых волос. Впрочем, сие мнение может быть оспорено: несколькими десятилетиями позже мой тезка и приятель Александр Иванович Румянцев порол своего сына, когда тот был уже полковником, и это не помешало юноше впоследствии выйти в генералы. Так что вопрос, должна ли благородная задница иметь привилегии перед холопской, все еще подлежит исследованию.

Поручик не рискнул испытывать меня на зверство и вернул подчиненных к работам. Им в помощь я дал столько своих солдат, сколько удалось найти инструмента. После осмотра окрестностей диспозиция мне совсем не понравилась. Сторожевая служба составляла обыкновенно должность казаков, перед нами же не было никого: мы составляли острие клина, нацеленного в сторону шведского лагеря. Помня по головчинской баталии любовь Карла к внезапным ночным атакам и учитывая присутствие на его стороне гордиенковских запорожцев, умудренных в хитростях "малой войны", я не понадеялся на часовых. Их могут по-тихому взять в ножи, и тогда — конец. Издали мои стрелки способны истребить или обратить в бегство любой вражеский полк, прежде чем оный подойдет на мушкетный выстрел, однако, случись ближний бой, поднаторевший в рукопашной неприятель перережет неопытных солдат, как баранов. Отправившись к Брюсу за пушками, я заодно выпросил у него полсотни пудовых гаубичных бомб, зарядил воспламенители, целый год дожидавшиеся своего часа, и плотно, в несколько рядов, заложил мины на подступах к головному редуту со стороны шведов. Потом прикрыл гиблое место второй линией рогаток, чтобы свои не лезли. Распределив работы и уже в сплошной темноте проверив караулы, улегся отдыхать. Под дружный стук топоров мгновенно уснул.

Спросонок секунду сидел в недоумении, почему шум работ изменился и топоры выбивают дробь. Да это ж барабаны, тревога! В стороне раздались выстрелы: наш пост, больше некому. Солдаты, расхристанные, но с оружием, быстро становились в строй, из недокопанного рва лезла потная и пыльная рабочая команда. Слава Богу, уже почти светло! Я вышел вперед, к сочленению лицевых фасов. В полуверсте от меня синемундирная пехота заканчивала перестроение в две линии. Дальше в глубину мельтешила конница, горизонт затягивала поднятая копытами пыль. Похоже, вся шведская армия!