Жюль Верн - 80000 километров под водой

Несчастный тяжело дышал. Временами его лицо подергивалось судорогой. Передо мной был типичный случай воспаления мозга с параличей двигательных центров.

Пульс у раненого был перемежающийся. Конечности уже начинали холодеть. Я видел, что смерть приближается и что ее ничем нельзя отвратить.

Я снова перевязал рану и повернулся к капитану Немо.

— Как был ранен этот человек? — спросил я.

— Разве это существенно? — уклончиво сказал он. — «Наутилус» испытал толчок, от которого рычаг машины сломался и ударил этого человека. Но скажите, что вы думаете о его состоянии? Я замялся.

— Можете говорить, — сказал капитан Немо, — он не знает французского языка.

Я еще раз посмотрел на раненого и сказал:

— Этот человек проживет не больше двух часов.

— Ничто не может его спасти?

— Ничто.

Капитан Немо судорожно сжал кулаки. Слезы покатились из его глаз.

В продолжение нескольких минут я не спускал глаз с умирающего. Жизнь заметно оставляла его.

Холодный электрический свет еще больше подчеркивал его бледность.

Я глядел на его умное лицо, изборожденное преждевременными морщинами — неизбежным следствием нищеты и несчастной жизни.

Я хотел прочесть тайну этой жизни в последних словах, которые скажут холодеющие губы.

Но капитан Немо сказал мне:

— Я не задерживаю вас, господин профессор.

Пришлось уйти.

Я оставил капитана у постели умирающего и, потрясенный всем виденным, вернулся в свою каюту.

В течение всего дня меня угнетали тяжелые предчувствия. Ночью я плохо спал. Сквозь сон мне слышались отдаленный плач и как будто траурные мелодии.

На следующее утро, на заре, я поднялся на палубу. Капитан Немо опередил меня в этот день — он уже был там. Он подошел ко мне.

— Господин профессор, — сказал он, — хотите сегодня принять участие в подводной прогулке.

— И мои товарищи также могут участвовать в ней?

— Если они пожелают.

— С благодарностью принимаю ваше предложение.

— В таком случае наденьте скафандр.

Об умирающем или мертвом — ни слова. Я зашел к Неду Ленду и Конселю и передал им приглашение капитана Немо.

Консель с радостью согласился, да и канадец на сей раз не отказался.

Не было еще восьми часов утра. В половине девятого мы уже облачились в скафандры и вооружились резервуарами Руквейроля и электрическими фонарями.

Обе двери раскрылись поочередно, и в сопровождении капитана Немо и дюжины матросов мы ступили на глубине десяти метров на каменистое дно, на котором отдыхал «Наутилус».

Легкий вначале уклон почвы привел нас к крутому откосу, сбегавшему метров на тридцать вниз. Мы спустились в котловину, резко отличавшуюся своим видом от дна, по которому мы ходили во время первой экскурсии в Тихом океане. Здесь не было ни мягкого песка, ни подводных лужаек, ни морских лесов. Мне сразу бросились в глаза особенности местности, по которой нас вел капитан Немо. Это было коралловое царство.

В отделе зоофитов, в подклассе альционарий, имеется отряд горгоний, к которому принадлежат благородные кораллы, любопытные создания природы, по очереди относившиеся учеными ко всем трем царствам природы — минеральному, растительному и животному. Это лекарство древних и драгоценное украшение наших современниц было окончательно отнесено к животному царству только в 1744 году англичанином Тремблеем.

Коралл — это колония мельчайших животных, образующих каменистый, хрупкий полипняк. Эти полипы имеют одного родоначальника, породившего их почкованием, Живя общей жизнью, каждый из членов колонии в то же время имеет свою частную жизнь.

Я читал последние работы об этих любопытных зоофитах, и мне было чрезвычайно интересно посетить лес из окаменелых коралловых деревьев, который природа насадила в глубине океана.

Мы засветили фонари и пошли вдоль только еще воздвигаемой кораллами стены, которая с течением времени отгородит эту часть Тихого океана от Индийского. Дорогой мы все время должны были обходить чащи коралловых деревьев. Только в отличие от земных деревьев, эти древоподобные растения росли сверху вниз, прилепившись основанием к скалам.

Свет наших фонарей рождал поразительные эффекты, падая на ярко окрашенные ветви. Мне порой казалось, что эти окаменелости покачиваются от движения воды; мне хотелось сорвать с них свежие венчики с нежными тонкими щупальцами, только что распустившиеся пышным цветом или еще едва начинающие распускаться. Легкие, неуловимо быстрые рыбки стрелой проносились, чуть задевая их, как стайки птиц. Но стоило мне протянуть руку к этим живым цветам, как вся колония приходила в беспокойство. Белые венчики прятались в свои красные футляры, цветы увядали на глазах, и цветущий куст превращался в засохшую окаменелость.

Случай привел меня к зарослям самых редких зоофитов. Эта коралловая роща не уступала по красоте кораллам, которые добываются в Средиземном море у французских, итальянских и африканских берегов.

Окраска благородных кораллов оправдывает поэтическое название, которое ювелиры дают лучшим экземплярам: «кровавый цветок» и «кровавая пена».

Вскоре кустарник стал чаще, а деревца — выше. Длинные коридоры фантастической архитектуры открывались перед нами.

Капитан Немо углубился в темную, слегка наклоненную галлерею, которая постепенно привела нас на глубину в сто метров.

Среди коралловых деревцев я заметил другие, не менее любопытные виды полипов с суставочными разветвлениями, затем несколько кустов зеленых и красных кораллов, настоящих водорослей по внешнему виду, несмотря на полную окаменелость их обизвествленных тканей. Но, как сказал один мыслитель, «кораллы — это, может быть, и есть та грань, где жизнь начинает просыпаться от своей каменной спячки, но еще не приобрела подвижности».

Наконец, после двух часов ходьбы мы достигли глубины, примерно, в триста метров, то есть того предела, где кончаются коралловые образования. Здесь росли не отдельные группы коралловых деревьев, а целый дремучий лес из гигантских каменных деревьев, связанных между собой изящными гирляндами плюмарий, этих морских лиан, окрашенных во всевозможные цвета. Мы проходили, не сгибаясь под их сводами, терявшимися в темноте водных толщ, а под ногами у нас цвел роскошный ковер из тубипор, астрей, меаидрин, фунгий и кариофилий.

Какое поразительное зрелище! Как жаль, что мы не могли делиться впечатлениями! Как обидно было в такие незабываемые минуты чувствовать, что твоя голова в плену в этом шлеме из стекла и металла! Почему мы не можем жить в воде, как эти рыбы, стрелой проносящиеся мимо пас, или, еще лучше, как амфибии, которые долгие часы могут находиться в воде и на суше, одинаково хорошо себя чувствуя в обеих стихиях — воздушной и водной?