Джон Варли - Титан

— Есть, много. Это самая большая. Через другие можно добраться до плато.

— Так почему ты не повезла меня туда?

Волынка выглядела удивленной.

— Но ты же сказала, что хочешь посмотреть место ветров, а не взбираться наверх, чтобы встретиться с Геей.

— Это моя ошибка, — признала Сирокко. — Но где лучшая дорога на вершину?

— На самую вершину? — пропела Волынка, широко открыв глаза. — Я просто пошутила. Ты что, и в самом деле собралась туда?

— Хочу попробовать.

Волынка указала на следующий кряж, расположенный южнее. Сирокко изучающе посмотрела на него через ущелье. Он казался не более трудным чем тот, по которому они взобрались. Восхождение заняло у титанид полтора часа, следовательно, она сможет сделать это за шесть-девять часов. Еще шесть часов подъема в гору и плато будет достигнуто, и тогда…

С этой удобной точки наблюдения отклонившийся канат был несообразен горе. Он отклонялся от нее приблизительно на пятьдесят километров в темноту над границей Реи. На протяжении трех километров из этого расстояния ничего не росло; это была шоколадно-коричневая земля и камни. Примерно на таком расстоянии были лишь искривленные, безлистные деревья. Дальше жизнестойкая Гея нашла опору. Сирокко не могла сказать, была ли это трава или покрытая лесом земля, но цилиндр каната в пять километров в диаметре был покрыт зеленью — изъеденная коррозией якорная цепь корабля дальнего плавания.

Зелень распростерлась до сумеречной зоны Реи. Зона не начиналась резко. Она наступала постепенно, как будто краски размывались темнотой. Зелень меркла и превращалась в бронзу, становилась глубже, превращая медь в золото, серебро с кроваво-красным отсветом и, наконец, в цвет облаков с луной позади них. К этому времени канат становился невидимым. Взгляд следил за невозможным изгибом: канат уменьшался до величины веревки, тесемки, нити, прежде чем слиться с чернотой крыши и исчезнуть в отверстии. Было видно, как постепенно сокращается спица, но было слишком темно, чтобы увидеть еще что-нибудь.

— Это возможно, — сказала Сирокко Габи. — По крайней мере, до крыши добраться можно. Я надеялась, что где-то внизу должен был быть механический лифт. Я и сейчас продолжаю думать, что он должен быть. Но если мы займемся его поисками… — Сирокко махнула рукой на покрытую горными кряжами землю, — это может занять не один месяц.

Габи еще раз изучающе посмотрела на склон каната, вздохнула и покачала головой.

— Я пойду за тобой куда угодно, но ты знаешь, что ты сумасшедшая? Мы никогда не доберемся до крыши. Посмотри, что ты видишь? Нам надо карабкаться вниз, к основанию каната под углом сорок пять градусов.

— Альпинисты занимаются этим все время. Ты тоже делала это на тренировках.

— Конечно. На высоту в десять метров. Здесь же нам предстоит делать это пятьдесят или шестьдесят километров. А потом — что радостно слышать — только потом начнется восхождение. На высоту четыреста километров.

— Да, это будет нелегко. Но надо попробовать.

— Матерь Божия! — Габи ударила ладонью по лбу и подкатила глаза.

Волынка наблюдала за жестикуляцией Сирокко. Теперь она запела ларго.

— Ты хочешь взобраться на огромную лестницу?

— Я должна.

Волынка кивнула, затем наклонилась и поцеловала Сирокко в лоб.

— Я хотела бы, чтобы ваш народ прекратил делать это, — сказала Сирокко по-английски.

— За что она тебя поцеловала? — спросила Габи.

— Не имеет значения. Давай возвращаться в город.

Они сделали остановку, миновав зону ветров. Волынка вынула огромную подстилку и они сели обедать. Пища была горячей, она хранилась в ореховой скорлупе как в термосе. Сирокко и Габи съели, наверное, десятую часть, остальное с жадностью поглотили титаниды.

До города оставалось еще километров пять, когда Волынка оглянулась через плечо, лицо ее выражало одновременно и печаль и предвкушение чего-то. Она пристально посмотрела на темную крышу.

— Гея дышит, — пропела она печально.

— Что? Ты уверена? Я думала, что должен был подняться шум и у нас была бы еще уйма времени — это значит, что появятся ангелы?

— Шум приходит с запада, — поправила ее Волынка. — С востока Гея дышит бесшумно. Мне кажется, я уже слышу их.

— Вот дьявол! Надо спешить, если вас захватят здесь одних, то у вас никаких шансов.

— Слишком поздно, — пропела Волынка, ее глаза были полны тоски.

— Вперед! — Сирокко применила командный тон, которым она пользовалась не один год и каким-то образом ей удалось передать его песней титанид. Волынка рванула в галоп, почти впритык следом за ней скакал Свирель.

Скоро уже и Сирокко слышала вой ангелов. Скорость Волынки замедлилась, она заколебалась; она намеревалась вернуться и принять бой.

Они приближались к одинокому дереву. Сирокко внезапно приняла решение.

— Туда, быстро! У нас мало времени!

Они остановились под развесистыми ветками и Сирокко спрыгнула на землю. Волынка попыталась броситься вперед, но Сирокко шлепнула ее по щеке, чем казалось на время успокоила ее.

— Габи, быстро отрезай переметные сумы! Свирель! Стоять! Сейчас же назад!

Свирель нерешительно оглянулся, но вернулся. Сирокко и Габи лихорадочно работали, разрывая свою одежду на ленты, каждая делала три крепких веревки.

— Друзья, — запела Сирокко, закончив делать путы для лошадей. — У меня нет времени на объяснения. Я прошу вас верить мне и делать то, что я вам скажу. — Она вкладывала в песню всю свою решимость, вкладывая в мелодию интонации, с которыми обращаются старшие и более мудрые к молодым и достаточно глупым. Это сработало, но с трудом. Обе, и Волынка и Свирель, смотрели на восток.

Сирокко заставила их лечь набок.

— Больно, — пожаловалась Волынка, когда Сирокко связывала вместе ее передние ноги.

— Прости, но это для твоей же пользы. — Она быстро связала ее передние ноги и руки, затем швырнула Габи бурдюк с вином. Влей в него сколько только сможешь. Я хочу, чтобы он так опьянел, чтобы не смог двигаться.

— Варвар.

— Дитя, я хочу, чтобы ты выпила это, — пропела Сирокко, — выпей как можно больше. — Она держала бурдюк у губ Волынки. Завывания ангелов стали слышны сильнее. Волынка быстро запряла ушами.

— Тряпку, тряпку, — бормотала Сирокко. Она оторвала полосы ткани от уже и так изорванной своей блузы и скатала их в тугой мяч.

— Это послужило Одиссею, может быть послужит и мне. Габи, уши. Заткни ему уши!

— Больно! — завопила Волынка. — Отпусти меня, Земное чудовище! Мне не нравятся эти игры! — Она начала стонать, лишь иногда стоны переходили в слова ненависти.