Александр Белаш - Оборотни космоса

— Выясни, как они прознали день прилёта и маршрут. Займись сейчас же!

— Я этой писульки не видел, — заметил Борин, чтобы все запомнили его позицию. — Ничего не прочёл. Какая-то бессмыслица...

Маджух отстал и остановился, перечитывая документ. Уши его подёргивались от волнения; пальцы правой руки бегали по сенсорам поясного блока, а левая водила телефонной камерой над петицией, считывая имена и координаты, которые превращались в цифровой поток и улетали к ищейкам Маджуха; стебель микрофона вытянулся, застыл ртутной каплей в воздухе у самых губ и ловил каждое слово хозяина:

— Всех, кто здесь назван, — взять! Если хозяева будут мешать — скажите: «Срочная акция Окурков, приказ Мусултына».

Наушники трещали ответами: «Есть!», «Будет исполнено!».

Как не вовремя это случилось! У Борина могут испортиться и аппетит, и настроение, а ведь Папе предстоит умасливать гостя, чтоб Хау принял партию наркотиков и не ворчал.

— Тащите рабов ко мне в нору и ввалите им маленько по дороге — для нача...

— Долго провозишься, кой, — напевно произнёс Бо Арангак, неслышно вырастая за спиной. Маджух споткнулся на слове — он тоже умел подкрадываться, но жрецы перемещались так легко и тихо, словно были бесплотны, как тени, а для призраков не существует ни преград, ни расстояний. Три сотки шагов назад Бо Арангак кадил мотаси Хау, пророча тому счастье и здоровье; исполнив молитву, которую дозволено читать для иноверцев, жрец удалился в противоположную сторону... и он уже здесь!

Можно ставить крину против камешки, что Бо Арангак осведомлён о происшествии, насколько позволяет телефонный перехват.

— Есть другие способы познавать истину... — Жрец уделил Маджуху снисходительную улыбку.

Тем временем Борин старательно вытирал ладони платком. Бумага с пламенными мольбами, совсем недолго находившаяся у него в руках, словно оставила на пальцах пятна, которые необходимо удалить прежде, чем вернёшься на «Леди Гилфорд». Так и казалось, что все будут принюхиваться и приглядываться, отыскивая на тебе след нехорошего поступка. Впрочем, сила психического вытеснения позволит избавиться от нечаянного события куда раньше. Забыть! и никаких там угрызений. «Этого не было».

К столу! скорей к столу! «Жрать-жрать-жрать», как говорил процессор, созданный из тараканьих мозгов. Папироса с лишайником и пряный дым жреческого кадила подхлестнули желудок, заставив его сокращаться от предвкушения. Вроде бы поел совсем недавно, а ощущение такое, будто с утра постился! О-о-о, у чёрных всё тонко продумано!.. После ужина Папа велит раздуть дымарь, и воздух помутится от курений...

Маджух осмотрелся — один за другим, беззвучно воплощаясь из сгустившегося сумрака, жреческие слуги в чёрном, с закрытыми лицами, скользили мимо него по коридору, молча устремлялись за охранниками, утащившими долговязого; часть слуг в почтительных позах обступила Бо Арангака, внимая его кратким указаниям, другие окружили Маджуха, всё ещё державшего в руке петицию рабов.

— Мне. — Бо Арангак повелительно простёр длань. Маджух с поклоном подал бумагу жрецу.

— Кто главный смутьян и зачинщик? — Чёрный чудотворец брезгливо воззрился на петицию.

— Тот, кого взяли бойцы.

— Отдай его моим людям. Распорядись, чтобы не возникло недоразумения.

— Но... необходимо дознание!..

— Все остальные — твои. Разве этого мало?.. Тот, кто предназначен богу, должен быть чист и невредим.

Похоже, для Бо Арангака происшествие вовсе не выглядело досадным.

— Проступок наглого раба не омрачит добрую ночь. Я вижу сокрытую волю Всесильного. Он указал нам, кто ему угоден. А мой совет тебе таков... — Поманив пальцем, жрец дал понять, что надо приблизить ухо к устам мудрецу и прислушаться.

Обожаю приглашения, от которых нельзя отказаться. Это похоже на смерть.

Крутишься, говоришь без умолку, планируешь на целую луну вперёд, но вот на повороте натыкаешься на нечто тёмное, и оно говорит: «Пойдём со мной, пора!..» Какое, к псям, «пора»?! Тут падает ток в сети, лампы еле тлеют, всё делается плоским, серым, как камень. Только слухом и волосяной дрожью понимаешь, что пока ещё существуют выступы, объёмы и углы, что мир не сплющился в бумажку, на которой ты нарисован... но в следующий миг тебя сотрут.

Разводья от сочащейся воды, что расплылись и высохли на стенах, отлепляются и набухают, становясь людьми... чем-то похожим на людей — они неправильные, у них на ушах бахрома, как на обтрёпанных штанинах, вместо глаз впадины. Они ходят на цыпочках, не оставляя следов. Манят и водят руками, рисуя в воздухе круги морока. Они провожают тебя, скользя рядом, и ведут, пока ты не окажешься у врат.

Когда Юада скроется за окоёмом, на холмах воют ветры. Или не ветры?.. Иные смельчаки кидаются догнать, увидеть, кто там голосит. Я тоже кидался. Никого. Только тихий смех издалека, из-за камней. Поймай красотку! Ох, и долгим будет поцелуй!.. Глядите-ка, вон он, счастливчик, — под камнем валяется. Обглодан, глаза высосаны.

Нельзя ходить ни в мужицкие костницы, ни в склепные тоннели знати. Там живут наоборот. Плохо встретить там кого бы то ни было — нипочём не догадаешься, кто перед тобой, если не предложишь ему поесть. Увидишь, как он отшатнётся от людской пищи. Да и зубы его...

Есть врата, сквозь которые можно войти совсем не туда, куда хочется. Через них проталкивают по рельсам людей, холодно и неподвижно лежащих на платформе тролика, а по другую сторону ждут чёрные с закутанными лицами. Ртов и зубов у них не видно, слов они не произносят. А черту, идущую от столба к столбу по полу, точно под перекладиной врат, они переступают спокойно, тогда как другие должны прыгнуть через неё, поджав ноги, и приземлиться на обе сразу.

Я прыгаю. Я не спешу вступить на тёмную сторону.

Готово. Теперь я живой среди чёрных. Почему-то прошибает мысль: «Я мог и не пойти!» Как же, «мог»... А нацеленный ключ? «Замыкаю от счастья, замыкаю от страсти, замыкаю тебя своей властью». И жрать не сможешь, горло спазма пережмёт. Сколько даров принесёшь, прежде чем тебя отомкнут.

Побывать тут — вовсе не просто. Нельзя ни пить, ни есть, ни заговорить первым. Нельзя отвечать «нет» или «да». Никого нельзя касаться. Конечно, и на белом свете за людей хвататься не положено, но здесь древняя правда соблюдается с величайшей тщательностью.

Нет, это всего лишь преддверие! Переходная зона. Дальше — допуск по соизволению жреца... без гарантии, что вернёшься. Чёрные, непроницаемые со всех сторон. Протянутые вверх ладонями руки. Выкладывай.

До чего же непрочная малость связывает нас с миром! Проводок, крохотный фирменный чип. Потом эфир хоть надорвись: «Эй, ты где? ты слышишь?!» — а ты словно на свет не рождался, глух и нем.