Николай Шмелёв - Кронос

Свернув на выход из спортивно-развлекательного комплекса, компания взяла курс на «Брянский лес» и не спеша, брела по дороге. Дойдя до поворота, в переулке показался «Красный фонтан», бьющий сильной струёй. Красная жидкость, напоминающая кровь, ручьями стекала с наклонной поверхности переулка и исчезала в решётке ливневого стока.

— Здесь порешили кого-то? — предположил Доцент.

— А вот и не угадал! — хихикнул Крон. — Одна небольшая царапина на голове, но крови вытекло столько, что даже не верится, до сих пор. Вся улица в шоке наблюдала, как она в ливневый сток стекала, не хуже, чем в заправском фильме ужасов. Вызвали скорую помощь, и всё закончилось благополучно. Но не может быть в человеке столько крови! Вот дерьма — пожалуйста. Этого — сколько угодно.

Из леса, размерами не превышающего мелкий парк, доносилась ругань и свист стрел. За всей творившейся на опушке суетой наблюдал дедок, уперевшийся на клюшку и, выражающий неподдельный интерес к происходящему. Подойдя к нему, Почтальон вежливо осведомился:

— Дедуля, а что там происходит?

— А вы что, не знаете? — изумился старик. — Идет война Тарзана с Робин Гудом, за право обладания наблюдательным пунктом! Сейчас Тарзан запутался в тарзанке, а Робин со товарищи хотят продать его в зоопарк.

— Ни хрена себе! — восхитился Крон. — Я из этого леса, скорее всего, мог бы ожидать отряд партизан, что, во всяком случае, созвучно названию.

— Чем тебя английские разбойники не устраивают? — спросил Почтальон. — Такие же партизаны!

— Табличку переправим, — усмехнулся Комбат. — Был Брянским лесом, а стал Шервудским.

Буквально в метре от Доцента, в дерево вонзилась шальная стрела, проткнув ствол могучего вяза, как шило масло. Солидный кусок коры, расколотый надвое, сорвался вниз, оголив белую древесину.

— У - ё! — выругался Доцент, приседая к самой земле.

— А ты думал, что в тебя пряником кинут?! — злорадно крикнул Крон, занимая позицию укрытия в кустах.

— Это, смотря какой пряник! Если засохший, из твоего магазина, то это — тоже оружие, но уже пролетариата. Приравнивается к камню.

Комбат с Почтальоном, лёжа на старом раскуроченном асфальте, смотрели вслед убегающему старику, который проявил для своих лет удивительную прыть. В этот момент им показалось, что трость, с помощью которой он, ещё утром, еле ходил, была нужна ему в беге, как хвост гепарду — удерживать равновесие. До слуха укрывающихся, всё сильнее стали доноситься воинственные крики, перерастающие в победоносные.

— Всё! — выдохнул Крон. — Хана Тарзану — взяли.

— Арестовали, — добавил Комбат.

Тарзан ревел, как раненый носорог и казалось, мог перекричать зелёную братву, которая, в итоге, оказалась проворнее и хитрее. Спеленав полудикое гориллообразное существо, банда лесных разбойников скрылась в чаще, унося на своих плечах орущий трофей.

— Нам, со связным, так же надо было поступить, — угрюмо пробурчал Комбат, чем вызвал дикий смех у попутчиков.

— Ещё успеешь, — задыхаясь от хохота, выдавил из себя Доцент.

Выбравшись из укрытий, товарищи подошли к вязу. Дерево стыдливо стояло с обнажённой древесиной, как раздетая женщина, которой нечем прикрыть свой срам. Впившаяся стрела настолько плотно застряла в стволе, что к сраму добавлялся позор. Почтальон попытался её выдернуть, но у него ничего не получилось. Бросив это бессмысленное занятие, сталкеры направились к месту недавнего побоища, по ходу следования оценивая масштабы разрушений, которые свидетельствовали о нешуточных страстях, разыгравшихся на опушке. Подойдя к оборванной верёвке, на которой, до недавнего времени, раскачивался лесной житель, Почтальон сказал, покачав головой:

— В неё его и замотали! И на хрена обезьяне наблюдательный пункт? Разбойникам понятно, для чего, а этот и так скачет по макушкам деревьев.

Чуть дальше, идя по заросшей тропинке, находилось само яблоко раздора. Вбитые в могучий ствол вяза металлические скобы вели наверх к шалашу, сколоченного из необструганных досок и, разместившегося между ветвей дерева. Скобы кровоточили чёрной липкой жидкостью, мёртвым соком стекая к подножию.

Оставив позади «Брянско — Шервудский лес», компания вышла на дорогу, ведущую к монастырю, мрачной стеной перегородивший весь обзор. Полукруглая арка не имела ворот, так что с проходом проблем не возникло. Посередине арки лежал гранитный памятник угрожающих размеров, а бородатый мужик в картузе и начищенных сапогах, пытался сдвинуть его с места.

— Дедуля, — позвал его Почтальон. — Тебе с этим камнем, ни за что не справиться.

— А что делать? — отозвался бородач. — Тащить то надо!

— Куда и зачем? — уточнил Комбат, отлично понимая, что тут необходимо человек двадцать, только для того, чтобы попытаться надгробие подвинуть.

— К себе, на могилу купеческую. Правда, и её теперь с землёй сравняли.

— Этот памятник, или надгробие — как его там правильно, напоминает мне спинку, в изголовье кровати, — мрачно процедил Доцент, внезапно ощутивший всю бренность бытия.

Не сказав больше ни слова, группа обошла кряхтевшего, от натуги, покойника, вынужденного собственноручно возвращать свой собственный памятник к себе, на собственную могилу, которую благодарные потомки снесли начисто, построив на этом месте новую жизнь.

— Он, случайно, от призрачного поезда не отстал? — предположил Комбат.

— Опоздал! — уточнил Крон. — Булыжник то, вон какой огромный.

— А вы заметили, какие на нём сапоги? — вмешался в разговор Доцент. — Гармошкой!

— Пассатижами, поди, гармонь делали, — усмехнулся Почтальон, что-то вспомнив из далёкого прошлого.

— Почему пассатижами? — усомнился Доцент.

— Потому! — ответил Почтальон. — У нас один приятель домой из армии пришёл, так у него такие же в точности сапоги были. Как он сказал, ему пассатижами гофру делали.

— Ерунда всё это! — вмешался Комбат. — У нас дембеля по-другому поступали. Брали гири по двадцать четыре килограмма, и на определённое время ставили сверху на голенища. Потом, хоть на самовар натягивай и чаи гоняй. Шестнадцати килограммовые гири почти не котировались, но один отчудил, взяв на вооружение двухпудовые и, оставил конструкцию на всю ночь. Перед этим, он голенища хорошо отпарил в кипятке, так что утром, у него были не сапоги, а загляденье. Боец их натягивал до колен, но они решительно возвращались в исходную позицию, в ту, которую приняли раз и навсегда. На построении части он выглядел, как барышня из пятидесятых годов прошлого века. Правда, он и в строю пытался выправить положение, чем вызвал истерику личного состава.