Григорий Тёмкин - Звёздный егерь

В год Тринадцатой гиперкосмической Альберто Тоцци исполнилось двадцать три. Это был хрупкого сложения высокий черноволосый юноша с тонкими правильными чертами лица. С детства он ходил в вундеркиндах. Четырнадцати лет поступил в Палермскую высшую техническую школу, шестнадцати стал публиковать научные сообщения, а к двадцатилетию уже имел учёную степень. В Альберто не чаяли души бесчисленные итальянские родственники, а коллеги ценили и уважали Тоцци как талантливого, многообещающего космогеолога.

При всех своих достоинствах Тоцци не относился к категории так называемых баловней судьбы. Напротив, Альберто отличался редким трудолюбием, преданностью науке; к родным и друзьям относился с почтением. Единственным недостатком Тоцци или даже не недостатком, а слабостью, как осторожно выразился Набиль Саади, была его эксцентричность.

Экипаж космической экспедиции принимал темпераментного итальянца по-разному. Командир и его жена, быть может, потому что детей у них не было, с первого дня как бы взяли Альберто под своё покровительство. Масграйв сразу почувствовал к Тоцци неприязнь и до окончания экспедиции держался с ним подчёркнуто сухо, официально, разговаривал только по необходимости. Анита держалась с Тоцци по-приятельски легко, но при каждом удобном случае подтрунивала над ним. Сам же Набиль Саади, судя по всему, с молодым геологом был корректен, подчёркнуто вежлив, но вежлив дружелюбно, без отчуждения. Кроме того, чувствовалось, что Саади ещё тогда, в Тринадцатой гиперкосмической, задолго до трагической смерти геолога, уже испытывал к Тоцци некое сочувствие, даже жалость.

За что же можно жалеть такого счастливчика? Когда я напрямую спросил об этом Саади, на секунду он замялся, потом не очень охотно объяснил. Оказывается, Альберто влюбился в Аниту. И не просто влюбился — полюбил. И безответно. Когда Анита погибла, в Альберто словно что-то сломалось. Из жизнерадостного, улыбчивого, общительного юноши он превратился в замкнутого, отрешённого от жизни мужчину. Позже, на Земле, Набиль пытался найти Тоцци, но тот избегал встреч. Говорили, что после полёта на Мегеру Альберто так и не пришёл в себя: перестал видеться с друзьями и пользовался любой возможностью, чтобы улететь в космическую экспедицию, всё равно куда и всё равно с кем. Полет на Саратан стал драматическим финалом этой действительно печальной судьбы. Случилось вот что. Во время обвала в горах напарник Тоцци был тяжело ранен. Вездеход засыпало камнями. Ёмкости батарей, питающих противорадиационную защиту костюмов космогеологов, хватало на четверо суток. Быстрой помощи ждать не приходилось — вышла из строя система аварийного оповещения. Альберто снял свои батареи и подсоединил к блоку питания товарища. Когда их нашли спасатели, геологи лежали без сознания. Раненого удалось возвратить к жизни. Тоцци спасать было поздно.

Наутро меня разбудил Саади и предложил прогуляться в водный павильон. Там ярко и горячо светило искусственное солнце. Несколько человек сонно лежали на поролоне, загорали. Благословляя безвестного гения, предложившего запас воды на космических кораблях не прятать в баки, а использовать для удовольствия команды, я начал раздеваться.

— А вы, профессор? Не желаете освежиться? — позвал я, заметив, что Саади усаживается за столик.

— Купайтесь, я не хочу, — отказался Саади. На нем, как и вчера, была та же хламида, но чётки в руках были уже не коралловые, а из неизвестных мне бурых косточек.

Я накупался до одури, сделался красным от загара, выпил термос чая, проиграл Абу-Фейсалу четыре партии и одну свёл вничью, но обещанных откровений не услышал. Подсознание профессора цепко держало свои тайны, и, похоже, не без помощи сознания.

Профессор в деталях описывал, какие перед ним стояли научные задачи. Я слушал из вежливости. Саади популярно изложил теорию интерференции биополей, задержался на принципах, отличавших его гипотезу от гипотезы Феликса Бурцена. С трудом дослушав седьмой тезис, я объявил профессору, что его научные высказывания не вызывают у меня лично ни малейших сомнений. Но дело в другом. Не устроит ли он мне, учитывая его дипломатические таланты и добрые старые отношения, встречу с Масграйвом? Не думаю, что просьба моя, даже подслащённая лестью, доставила Саади удовольствие, но помочь мне он всё-таки обещал.

И постарался. Вечером «секретарь» сообщил, что капитан Масграйв примет меня.

Терри Масграйв встретил меня довольно прохладно.

— Два дня назад во время сеанса гиперсвязи вы говорили, капитан, что вам нечего скрывать в этой истории. Могу ли я и сегодня рассчитывать на вашу откровенность?

— Спрашивайте.

— Давайте поговорим по очереди об участниках Тринадцатой гиперкосмической.

— Кто именно вас интересует? Бурцен?

— Он был вашим другом?

— Не был.

— Он был способным учёным?

— Не знаю. У нас разные области. Думаю, учёный он был неплохой.

— А как начальник экспедиции?

— Ниже среднего.

— Почему?

— Скверный организатор.

— А в его характеристике перед Мегерой писали, что он «участвовал в шести межпланетных экспедициях, проявил себя… способным организатором». Что же, в седьмой он стал плох?

— В хорошо организованных экспедициях не гибнут люди, — отпарировал Масграйв.

— Хорошо, оставим командира Бурцена. Поговорим о Тоцци. Это был полезный для экспедиции участник?

— Он слыл способным космогеологом.

— А как человек?

— Пустой, эгоистичный вундеркинд, — вскинулся Масграйв.

— И в чём же выражался его эгоизм?

— В том, что личные интересы Тоцци ставил выше общественных. Классический случай.

— Что это за «личные интересы»?

— Личные… Ну, значит, сердечные…

— То есть?

— Он был влюблён. В Аниту. И не спрашивайте, что уже знаете. Аните он писал дурацкие стишки. Меня игнорировал.

— И это всё? А как относилась к Тоцци Анита? — не унимался я.

— Он был ей неинтересен. Альберто в ту пору не мог соперничать с Бурценом.

— При чём тут Бурцен?

— Вы не очень догадливы.

— Неужели…

— Да.

— Вам известно, что Тоцци погиб?

— Знаю. Но что вас интересует, каким Альберто был тогда, во время экспедиции, или каким стал после?

— То есть вы считаете, что Тоцци причастен к гибели Бурцена и Декамповерде?

— Он внёс свою лепту в разлад, хотел он этого или нет.

— И только?.. Вы хотите сказать, что в смерти Феликса и Аниты косвенно повинны остальные члены экипажа?

— Ничего я не хочу сказать, молодой человек, — взорвался Масграйв. — Но будь люди настроены чуть по-другому, не было бы той нервозности, может, они бы и уцелели, нашли правильный ход…