А Дейч - Гарри из Дюссельдорфа

- Я не укоряю вас, дорогой Гейне, - рассудительно говорил Линднер, - вы еще молоды и рветесь в бой.

Я лучше вас знаю условия жизни в нашем королевстве.

Если мы пойдем по вашему пути и будем задевать католическую партию, паша газета приобретет несколько сот новых подписчиков из числа либералов. Но это продлится недолго. Газету закроют, а нас с вами вышлют, пожалуй, из Баварии. Наш издатель барон Котта слишком стар, чтобы подвергаться таким испытаниям, и он никогда не был под подозрением у властей.

Гейне с досадливым выражением лица слушал размеренную, поучающую речь Линднера. Вдруг он улыбнулся: сколько людей хотят его образумить, убедить в том, что надо отказаться от безрассудства! Вот Губиц моложе Линднера, а говорил ему все то же. Но Гарри не хочет и не умеет быть благоразумным в том духе, как этого желают благонамеренные господа.

- Нет, дорогой Линднер, - сказал Гейне, - очевидно, мне не место в Германии. Я ведь давно помышляю о том, чтобы уехать в Париж. Что меня удерживает от этого? Одно маленькое обстоятельство: я люблю родину и вряд ли смогу жить вдали от нее. Что касается ваших упреков, они не совсем справедливы. Ведь я добросовестно работаю в газете и оказываю ей большую услугу тем, что не пишу в ней. Мои статьи создали бы дурную репутацию и барону Котта и вам.

Линдиер засмеялся:

Вы так талантливы, Гейне, что иной раз можно пожертвовать и репутацией. Но язык... язык ваш-это жало змеи...

- Ах, Линднер, - воскликнул Гейне, - к чему такая ирония!

Девушка, разносившая на подносе пиво, приняла восклицание Гейне за обращение к ней и быстро сказала:

- У нас, господин, нет такого пива-"ирония", но я могу принести францисканское или брауншвейгское.

- Два францисканских, - со смехом сказал Гейне и, обращаясь к Линднеру, добавил: - Я уже успел полюбить Мюнхен, и многое в нем мне кажется приятным, но самое ужасное то, что "иронию" заменяют францисканским' ханжеством.

Лииднер укоризненно покачал головой:

- Вы дождетесь, что патер Деллингер возьмется за вас в своей газете, и тогда не видать вам профессорской кафедры в Мюнхенском университете!

- Кстати, - заметил Гейне, - вы давно обещаете познакомить меня с министром Шенком. Он мог бы посодействовать мне в получении кафедры.

- Я уже говорил о вас, - ответил Линднер. - Он относится весьма доброжелательно к вам и хорошо знает ваши стихи. Ведь он сам и поэт и драматург.

В это время к галерее ресторана подкатил нарядный экипаж. Сквозь высокие окна было видно, как из экипажа вышли двое мужчин и две дамы, весело и оживленно беседующие. Линднер воскликнул:

- Все происходит как в плохой комедии! Вот сам Шенк приехал сюда, а с ним русский дипломат барон Тютчев, его жена и ее сестра, прелестная Клотильда Ботмер.

Через несколько минут Линднер познакомил Гейне с приехавшими в ресторан. Так началась дружба немецкого поэта с русским поэтом Федором Ивановичем Тютчевым. Двадцатичетырехлетний дипломат, служивший в русском посольстве, был всего два года в Мюнхене, но он успел полюбить баварскую столицу, которую новый король Людвиг I обещал превратить в "новые Афины". На первых порах король разыгрывал из себя либерала и покровителя наук и искусств. Город застраивался красивыми зданиями в античном стиле. Талантливый архитектор Лео Кленце немало способствовал украшению Мюнхена.

Картинные галереи и музеи, недавно открытый Мюнхенский университет привлекали внимание всей страны. Министр внутренних дел Шенк пригласил в университет философа Шеллинга, привлек в Баварию многих выдающихся художников. В мюнхенской Пинакотеке (картинной галерее) и Глиптотеке (музее скульптуры) было собрано множество ценных произведений искусств. Все эти культурные начинания в "новых Афинах" не переродили баварских немцев в древних эллинов. В городе царил затхлый дух католичества, потому что в свое время Южная Германия была меньше всего задета реформой Мартина Лютера. Монахи-иезуиты и католические попы ревностно охраняли своих прихожан от "французской заразы", то есть от проникновения идей французских просветителей.

Поселившись в Мюнхене, Тютчев вскоре женился на молодой вдове, урожденной графине Ботмер, принадлежавшей к старой баварской знати. Она была очаровательной и общительной женщиной, и вскоре скромная гостиная Тютчевых стала средоточи-ем всех выдающихся людей города. Там бывали и министр Шенк, и молодой драматург Михаэль Беер, брат композитора Джакомо Мейербера, философы Окен и Шеллинг, художник Корнелиус и его товарищи мюнхенские живописцы. Завсегдатаем в доме Тютчевых стал и Гейне. Здесь ему нравилось все: и строгий, взыскательный хозяин дома, не по летам серьезный и до глубины души преданный поэзии, и жизнерадостная хозяйка, Элеонора, и ее сестра Клотильда с лицом греческой камеи, чуткая и нежная почитательница "Книги песен". Вся семья любила слушать, когда Гейне читал свои стихи спокойным, ровным голосом - казалось, без всяких интонаций.

Однажды Гейне пришел к Тютчевым. В доме никого нс было из посторонних, и Федор Иванович сказал немецкому поэту:

- Я перевел несколько ваших стихотворений на русский язык и отослал их в Петербург.

Гейне взволновали слова Тютчева. Впервые его стихотворения зазвучат на другом языке, да еще на русском, в далекой и таинственной стране с необъятными дремучими лесами и зимними стужами. Гейне очень мало знал о России, больше но рассказам Шамиссо, Козловского и теперь Тютчева. Его друг Эвген фон Бреза неодобрительно говорил о царе и "русском кнуте". Да могло ли быть иначе: ведь русское самодержавие содействовало уничтожению самостоятельности Польши.

- Хаарашо, - сказал Гейне. Это было одно из немногих русских слов, которые он знал от Эвгена фон Бреза.

Тютчев засмеялся. Сквозь стекла его очков блеснули умные и выразительные глаза. Он взял листик бумаги и прочитал:

Друг, откройся предо мною,

Ты не призрак ли какой,

Как выводит их порою

Мозг поэта огневой

Нет, нe верю: этих щечек,

Этих глазок милый свет,

Этот ангельский роточек

Не создаст сего поэт...

Гейне вслушивался в музыку русского стиха, и ему даже казалось, что он понимает слова.

_ Увы, я в худшем положении, - сказал Гейне. - Я не могу перевести ваши стихи на немецкий язык, а я ведь переводил Байрона.

- Байрона? - подхватил Тютчев. - Он близок вам своей неудовлетворенностью миром. У него, как у вас, словно надорванное сердце.

Бледный румянец залил лицо Гейне. Слова друга вызвали поток мыслей, и ему захотелось откровенно высказаться. То, что заставляло Гейне думать в бессонные ночи, то, что мучило его, наконец прорвалось наружу.

- И вы говорите о надорванности сердца Байрона! - живо сказал Гейне. Но Байрон-великое зеркало мира, и если через мир прошла трещина, а сердце поэта - средоточие мира, то и оно должно расколоться самым безжалостным образом. То же происходит и с моим сердцем. Великая мировая трещина расколола его.