Майкл Мэнсон - Конан и грот Дайомы

Хотя тянувшаяся вдоль изрезанного берега равнина и выглядела мрачной, тут попадалось немало живности. Болотистые места облюбовали северные гуси, пока еще тощие, но вполне годившиеся на вертел; нередко встречались лисы и стаи волков, промышлявших оленей. Волки Ванахейма отличались от хищников пиктских лесов - они были крупнее, и серый их мех отливал серебром. Дальше к северу обитали полярные медведи с теплой желтовато-белой шкурой; этих олени не интересовали, поскольку им хватало рыбы, гулявшей под морским льдом в любое время года. Огромные медвежьи когти и мощные лапы самым Митрой были приспособлены выцарапывать лунки во льду - а может, не Митрой, а великаном Имиром, властвовавшим в этих холодных краях. Правда, Имир являлся владыкой суровым и не любил ни людей, ни животных; более всего ему по нраву была заснеженная пустыня, над которой кружатся метели да ветры.

Но даже этот жестокий властелин Севера не мог заморозить сирюнчей, пушистых короткохвостых полузайцев-полухомяков, на которых охотились лисы и полярные совы. Зимой сирюнчи впадали в спячку в своих глубоких норах, а в середине весны вылезали на поверхность, поедая прошлогодний мох, сухую траву и червей - все, до чего могли добраться в скудной тундре. Они были неприхотливыми зверьками и достаточно любопытными, чтобы не прятаться под землю при первом же признаке опасности. Конану сирюнчи нравились - и на вид, и на вкус. Хоть мясо их нельзя было сравнить с нежной печенью оленя, оно неизмеримо превосходило волчатину. Тампоата и Зийна придерживались того же мнения.

Впрочем, иногда пикт начинал возмущаться.

- Люди, - сказал он как-то раз, - должны обитать в лесу. Настоящие люди, а не те жалкие глупцы, что селятся на бесплодных равнинах вроде этой или в каменных норах городов. Лес - обитель богов; лес подпирает небеса, красит землю, кормит и защищает... Лес - это вечная красота! Что может сравниться с его сверкающей зеленью и шелестом тысяч ветвей?

- Блеск золота и звон монет, - с усмешкой ответил Конан.

- Приятные звуки, не спорю, но в них не слышно гласа богов!

- Боги говорят с людьми по-всякому. Кром грохочет из-за туч, Сет шипит змеем, Ормазд дает знамения гулом огня, Имир, хозяин здешних мест, воет вьюгой. А в звоне золота и серебра слышен шепот Бела.

- Бела? Клянусь волчьими ребрами, никогда не слышал о таком! Что это за бог и в каких землях поклоняются ему?

- В Заморе, - пояснил Конан. - Белу подвластны грабители и воры, и во всем свете не сыщешь таких воровских городов, как Шадизар и Аренджун. Я жил там, я знаю.

Глаза Тампоаты удивленно округлились.

- Ты жил там и воровал? Ты, воин, унизился до воровства?

- А разве пикты не воруют? К примеру, когда отправляются в набег на Киммерию, Аквилонию или Зингару и тащат все, что плохо лежит?

- То не воровство, то грабеж, - ответил пикт. - Честное и славное занятие, - добавил он с глубоким убеждением, - подобающее воину и вождю!

- Чем же грабеж отличается от воровства?

- Воровство - когда берут незаметно и трусливо, грабеж - когда отнимают в открытом бою, полагаясь на силу и воинскую удачу. Разве можно их сравнивать?

- Берут незаметно или отнимают силой... - с насмешкой протянул Конан. Ты думаешь, для твоей матери-киммерийки было так уж важно, украл ли ее Никатха тайком или отнял силой у родителей или мужа?

В любом случае она сделалась рабыней и породила такого олуха, как ты! Мохнатую лесную крысу, а не бесстрашного воина с гор Киммерии!

- И все же я наполовину киммериец, - оскалился Тампоата. - Оскорбляя меня, ты оскорбляешь и свое воровское племя!

- В том и дело, что наполовину... Знал бы я, какая половина твоей печени киммерийская, а какая - пиктская, давно бы отхватил клинком ненужную часть.

Молодой пикт, обладавший острым языком, не искал ответа за пазухой. Вытянув сильные руки, он задумчиво посмотрел на них и произнес:

- Знал бы я, какая рука киммерийская, а какая - пиктская, давно бы снес тебе голову. Пиктской рукой, конечно, чтобы другая не осквернилась кровью родича.

Пустые угрозы да похвальба, не более того. Они уже подружились, хоть каждый и не хотел этого показать. Тампоата, раскрыв рот, слушал рассказы Конана о похождениях на суше и на море, а киммериец проникся симпатией к недавнему врагу уже по одной той причине, что пикт был живым человеком, а не магическим истуканом вроде Идрайна. Странно, но и Зийна не дичилась нового их спутника, который временами с откровенностью варвара пялился на красивую девушку. Впрочем, то было днем; ночами Тампоата жег отдельный костер шагах в пятидесяти от ложа Конана и Зийны. Он обладал врожденным тактом и свято подчинялся пиктской заповеди: не совать носа в чужую постель. Вождь Деканаватха и мудрые друиды этого не одобряли, и нарушивший традицию отступник обычно кончал жизнь в местах, подобных Сирандолу.

Но до того, как путники устраивались спать, они долго сидели у общего костра, то перебрасываясь едким словом, то шуткой, то обмениваясь занимательными историями. Однажды, прикончив тушку жирного сирюнча, пикт произнес:

- Живот мой тоскует по настоящему мясу. Хорошо бы подстрелить оленя... Не то я, как предок наш Семитха, перегрызу кому-нибудь горло - тебе, киммериец, или твоей женщине, которая на вид гораздо вкуснее.

- Разве в твоем племени пожирают людей? - Конан удивленно воззрился на Тампоату.

- Нет, сейчас нет... Но старики говорили, что так было не всегда. Прежде ели... в память о Семитхе и его брате Кулриксе.

Зийна, вздрогнув, прижалась к Конану, но не сказала ни слова. Ей нравились страшные истории, а то, о чем обычно толковали у вечернего костра пикт и киммериец, было страшным - таким страшным, что от рассказов этих завяли бы все цветы, засохли бы все щедрые виноградники Пуантена.

- Семитха и Кулрикс считались великими вождями, - начал Тампоата, - и правили они в те давние времена, когда наше племя обитало не на Большой Земле, а на далеких островах в Западном океане...

- Значит, до Великого Потопа? - шепнула Зийна.

- Да, до Потопа... Говорят, на тех островах было много места, много долин и лесов, и вересковых пустошей, и скал с пещерами, и деревьев, и всякого зверья, подходящего в пищу лесным людям. Только в один из дней по божьему соизволению все звери куда-то подевались, и среди пиктов начался голод. Страшный голод, от которого люди перемерли; остались лишь вожди, Семитха и Кулрикс, потому что были они лучшими из охотников и пока что ухитрялись находить пищу своим женам. А ведь каждый кормил десятерых женщин, не считая их малолетних детей!

Когда же все прочие пикты сгинули, стало Семитхе и Кулриксу ясно, что лишь от их чресел произойдет новое племя, и суждено им сделаться родоначальниками бессчетных будущих поколений. Так, видать, желали боги: хотели уничтожить всех слабых и продлить род сильных. Но, чтобы продлить, нужна пища, а зверя и рыбы по-прежнему не было; ни оленей и кабанов в лесу, ни щук и сазанов в озерах. И поняли Семитха и Кулрикс, что выживет только один из них - если выживет вообще. Видно, богам хотелось произвести новое племя от самого крепкого корня.