Леонид Панасенко - Повесть о трех искушениях

Мария замолчала, отвернулась к окну. В саду уже погас свет дня.

- Оставьте нам наш сентябрь, - сказала она. - Вы, может, не поймете, но в нем тоже есть радости.

- Вон уже одна спешит - радость-то, - забеспокоился Иван Никитич, увидев на улице Мироновну. - Не вовремя как.

- Я вас охраню, - сказал Посланец, не глядя в окно. - Она не войдет в дом.

Солнце село, но какой-то последний лучик запутался в траве, лег на тропинку и тут же стрельнул Мироновне в глаза - весело и желто.

Она наклонилась и ахнула: по утрамбованной тропинке катилось массивное золотое кольцо. Мироновна присела от страха - вдруг кто еще увидит! - и бросилась догонять неожиданную добычу. Кольцо прокатилось мимо дома Бартошиных и, подпрыгивая на неровностях почвы, помчалось еще быстрее. "Там же бурьяны! Пропадет!" - похолодела Мироновна. Она протянула руки и в отчаянном порыве бросилась наземь. Кольцо юркнуло в заросли лопухов и крапивы, засветилось там, заиграло. Мироновна оглянулась по сторонам и решительно ступила в крапиву...

- Может, переночуете у нас? - спросил Иван Никитич гостя. - Завтра дети приедут, накроем стол. Будем и вам рады.

- Надо спешить, - покачал головой Посланец. Он взял свои крылья, осмотрел их, легко проскользнул в лямки.

- Проводите меня в сад, - попросил. - И не обижайтесь, пожалуйста. Я хотел как лучше.

- За что обижаться? - удивилась Мария. - Это мы вам все планы нарушили. Теперь, чего доброго, отругают вас в институте...

Они вышли в сад.

- Отойдите немножко в сторону, - попросил их Посланец.

Они отошли. Крылья вдруг распрямились, зашелестели, замерцали в неверном свете первых звезд.

- Мне здесь долго жить, - сказал маленький рыжий пришелец. - Я буду помнить вас. Совет вам да любовь.

Крылья взмахнули, забились, загудели.

В следующий миг гость исчез. В темном небе над садом мелькнула и пропала тень.

Бартошины долго молча стояли, чувствуя, как собирается ночная прохлада. На окраине поселка простучала и стихла электричка. Взошла луна.

- Что же ты, Ваня, - улыбнулась Мария. - Деньги на телескоп потратил, а посмотреть не даешь. Вон какие звезды крупные.

- Пойдем в дом, - обрадовался Иван Никитич. - Я пока инструкцию почитаю да телескоп соберу, а ты мясо на вареники сваришь.

Он бережно привлек жену к себе.

В лунном свете незнакомо и молодо серебрились ее волосы.

СЛЕДЫ НА МОКРОМ ПЕСКЕ

Ужимки продюсера начинали бесить.

- Нет! - резко сказал Рэй Дуглас. - Ваш вариант неприемлем... Нет, я не враг себе. Напротив, я берегу свою репутацию...

Голос продюсера обволакивал телефонную трубку, она стала вдруг скользкой как змея, и у писателя появилось желание швырнуть ее ко всем чертям.

- Речь идет о крохотном эпизоде, мистер Дуглас, - вкрадчиво нашептывала трубка.

- Представьте, что рассказ - это ребенок, так часто говорят, - он с грустью отметил, что раздражение губит метафору. - Эдакий славный крепыш лет пяти-шести. Все при нем - руки, ноги, он гармоничен. Данный эпизод ручка, сжимающая в кулачке нить характера. Почему же я должен калечить собственного ребенка?..

Писатель вывел велосипед на дорожку, потрогал рычажок звонка. Тонкие прохладные звуки засверкали на давно не стриженных кустах, будто капельки росы.

- Пропадай тоска! - воскликнул он и, поддев педаль-стремя, вскочил на воображаемого коня.

Восторженно засвистел ветер. Спицы зарябили и растворились в пространстве. Шины припали к земле.

Метров через триста Рэй сбавил темп - нет, не взлететь уже, не взлететь! А было же, было: он разгонялся на лугу или с горы, что возле карьера, разгонялся и закрывал глаза, и тело его невесомо взмывало вместе с велосипедом, и развевались волосы... Было!

Злость на продюсера прошла. Человек он неглупый, но крайне назойливый. Точнее, нудный. О силе разума он, может, и имеет какое-нибудь представление, но что он может знать о силе страсти?

Велосипед, будто лошадь, знающая путь домой, привез его к реке. Рэй часто гулял тут. Пологий берег, песок, мокрый и тяжелый, будто плохие воспоминания, неразговорчивая вода. Так было тут по утрам. Однако сегодня солнце, наверное, перепутало костюм - вместо октябрьского, подбитого туманами, паутиной и холодной росой, надело июльский - и река сияла от удовольствия, бормотала что-то ласковое и невразумительное. Чистые дали открылись по обоим ее берегам, и стал слышен звук падения листьев.

"А что я знаю о страсти? - подумал писатель. - Я видел в ней только изначальную суть. Весь мир, человек, все живое, несомненно, проявления страсти. Что там говорить: сама жизнь как явление - это страсть природы. Но есть и оборотная сторона медали... Я создаю воображаемые миры. Это, наверное, самая тонкая материя страсти. Но я, увы, сгораю. Какая нелепость - страсть, рождая одно, сжигает другое. Закон сохранения страсти..."

И еще он подумал, что, для того чтобы развеять тоску, было бы неплохо уехать. Куда-нибудь. В глухомань.

Он взглянул на небо.

Небо вздохнуло, и вдоль реки пролопотал быстрый дождик.

- Дуглас, - негромко окликнули его.

Писатель живо оглянулся.

Никого!

Берег пустынный, а лес далеко. Там подобралась хорошая компания вязов, дубков и, кленов. В детстве он бегал туда за диким виноградом. Это была страсть ко всему недозрелому - кислым яблокам, зеленым пупырышкам земляники...

- Задержитесь на минутку, - попросил его все тот же голос. - Я сейчас войду в тело.

Рэй наконец заметил, что воздух шагах в десяти от него как-то странно колеблется и струится, будто там прямо на глазах рождался мираж.

В следующий миг раздался негромкий хлопок, и на берегу появился высокий незнакомец в чем-то черном и длинном, напоминающем плащ. Остро запахло озоном.

- Не жмет? - участливо поинтересовался Рэй Дуглас и улыбнулся. - Тело имею в виду.

- Извините, мэтр. Я неудачно выразился. Но это в самом деле мое тело. Незнакомец шагнул к писателю и радостно воскликнул, воздев руки к небу: Вот вы, оказывается, какой!

"Что это? - подумал Рэй Дуглас. - Монах, увлекающийся фантастикой? Или... Или я просто переутомился. Я много и славно работал в сентябре. Да и октябрь был жарок. Неужели воображение разыгралось так буйно?"

- Успокойтесь, мэтр. - Незнакомец остановился. - Вы не больны. Я реален так же, как и вы. Извините за эти дерзкие слова; мне вовсе не пристало учить вас, как надо относиться к чуду. Что касается одежды, то это защитная накидка. У вас здесь очень высокий уровень радиоактивности. Дома меня ожидает тщательная дезактивация.

Писатель уже овладел собой.

- Откуда же вы? - спросил он, пристально разглядывая незнакомца.

- Издалека, - ответил тот. - Из две тысячи шестьсот одиннадцатого года. Я президент Ассоциации любителей фантастики. Я прибыл за вами, мэтр. И еще хочу заметить - у нас очень мало времени.