Фёдор Чешко - Час прошлой веры

Ксюша, закусив губу, рассматривала бледное, нервно подергивающееся лицо Олега. Ох, неладное с ним творится, непривычно он себя ведет. И говорит непривычно. Вот, хотя бы про Переплута... Темная ведь история, непонятная совершенно. Имя это поминается несколько раз в источниках христианской эпохи (сетовали священнослужители, что, дескать, по сию пору поклоняются нечестивцы этому самому Переплуту: брагу пьют из турьих рогов, пляшут, - одним словом, беса празднуют). А больше сведений о нем нет никаких. Что это за бог был такой, как выглядел, - ничего не известно. Кто-то из корифеев, правда, предположил, что Переплут и Семаргл - одно и то же, потому что вместе они нигде не упоминаются. Но это же просто бездоказательная догадка... А Олег так безапелляционно это утверждал, будто и сомнений тут никаких не может быть. Не похоже на него, совсем не похоже. И горячится он без причины, и вспышка эта нелепая... Видно, действительно очень устал. С чего бы? Уж не от нее ли?

Страшно... Спросить бы, да только как про такое спросишь?

Она немного подумала - как, но ничего путного не придумывалось, в голову лезли всякие неприятные и ненужные мысли, и, неожиданно для самой себя, Ксюша вдруг заговорила совсем о другом:

- Слушай, а ведь ты мне так и не ответил вчера... Вот во всяких там сказках, легендах - если заброшенная церковь, так в ней обязательно заводится нечистая сила. Почему?

- Заводится? - Олег скосил на нее влажно блеснувший глаз. - Может и заводится. Только что прикажешь считать нечистой силой? - Он отвернулся. Давай утром об этом поговорим, Ксеня. Плохая это тема для ночного разговора, честное слово - плохая.

Ксюша повздыхала невесело, однако спорить не стала - завозилась, примащиваясь поудобнее, ткнулась носом Олегу в щеку (это вместо "спокойной ночи") и вскоре заснула.

Она спала спокойно, только время от времени сильно вздрагивала всем телом - совсем как свернувшийся в кубле из мохерового шарфа звереныш. А кстати, как он там?

Олег приподнялся - осторожно, чтобы не потревожить Ксюшу; вгляделся в прозрачный сумрак. Ничего, спит звереныш, хотя шарф ему явно маловат: передние лапы не помещаются. Странноватыми показались Олегу эти лапы, слишком длинными для такого тельца. И вроде согнуты они как-то не так, и толстые очень, и форма их какая-то не такая... хотя... Может быть, такие лапы и должны быть у маленького волчонка?

Олег твердо решил не засыпать больше в эту ночь. Почему? Этого он и сам не знал. Как не знал и того, на секунду ли сами собой прикрылись его изнемогшие в тяжкой борьбе с сонливостью веки, или прошло несколько часов, прежде чем удалось разлепить их вновь? Последнее, пожалуй, вернее. Потому что в часовне снова все изменилось.

Исчез смутный вкрадчивый полумрак, исчезла сырость и затхлость, даже комары исчезли, прекратили свое выматывающее душу нытье. Воздух был холоден, резок; светлее не стало, но окружающее непостижимым образом было доступно зрению - все, до мельчайших подробностей. Может, уже утро? Нет...

И что-то еще, какая-то тревожная перемена затаилась совсем близко, вот тут... Какая? Олег понял это не сразу, а когда понял, сердце ледяным комком оборвалось у него в груди.

Ксюши рядом не было.

Олег вскочил, взгляд его заметался, зашарил вокруг. Безрезультатно. Нету ее в часовне, нету, нету... Господи, да где же она?! Стоп. Давай-ка без новых истерик. С чего ты, собственно, всполошился? Мало ли зачем человек может выйти ночью... Ночью. Среди бесконечных болот. Встать тайком, не разбудить близкого человека, которого уже давно перестала стесняться, встать и уйти туда, наружу, где страшно. Это Ксюша-то? Черта с два!

Олег снова беспомощно огляделся, позвал - сначала тихонько, потом сорвался на крик:

- Ксеня! Ксенюшка!

Не отвечает. Зато завозился в своем кубле волчонок, заскреб лапами, поднимаясь. Да нет, какой там волчонок...

Огромная черная тварь нелепо и жутко вскинулась над полом, сверкнула железным оскалом.

Олег медленно пятился, пока не почувствовал затылком набухшую ледяной влагой штукатурку. Тело сотрясала омерзительная мелкая дрожь, оглушительные удары сердца взламывали грудь и виски, между лопатками потекло холодное, липкое. "Вот и довелось испытать настоящий ужас" промелькнувшая мысль поразила своей нелепостью и, как ни странно, немного успокоила.

А это, вздыбившееся посреди часовни (и ни названия-то ему, ни имени не подобрать!), постояло, подергивая тяжелой остроухой головой, неуклюже шагнуло, опираясь на бесформенные, негнущиеся передние лапы... И вдруг круто осело назад, выпростало их из-под себя, и развернулись они огромными черными крыльями, взмахнули, погнали по часовне волны неожиданно горячего и плотного ветра. С сиплым шипением чудище обернуло к Олегу щерящуюся хищную пасть, полыхнуло в лицо мрачным багровым пламенем глаз, и вновь невыносимый ужас ледяными тисками сдавил Олегово горло: он понял.

Так вот ты какой, бог Переплут, славянское подобие крылатого пса Семаргла! И ведь уже случалось видеть на старинных орнаментах, даже среди барельефов на стенах древних православных храмов двулапое, двукрылое собакоголовое существо.

Но не зная наверное, что это - ты, не зная сути твоей, разве можно было угадать, что пращуры видели в тебе не пса, что треугольнички, часто изображаемые рядом, - это не символы нарождающихся ростков? Ведь острыми бывают не только ростки...

Нельзя, нельзя познавать историю, хитроумно складывая жалкие осколки безвозвратно разбитого в убогую мозаику, где зияющие пустоты заделаны известным, но неуместно чужим. Чем так - лучше никак.

Страшно, как страшно! Все ближе железнозубый оскал древнего чудища, смрадные выдохи уже обжигают лицо... А где-то снаружи, в мире невесть почему восстающих от тысячелетнего небытия мрачных и темных сил, - Ксюша. Беспомощная, беззащитная, одна. Господи!

Что это? Показалось, или замерла, отшатнулась надвигающаяся тварь? Испугалась? Имени Господа - испугалась? "Вот так и становятся верующими" снова до нелепости неуместная мысль... А пальцы уже рвут рубаху, обшаривают грудь в поисках бабушкиного крестика. Маленький кусочек почернелого серебра, помоги, помоги, спаси!

Не спасет. Затряслось при виде его исчадие прошлой веры, да не от страха - от хриплого клокочущего рыка - хохота. Крест без искренней веры не защита - кощунство. Хотел оборониться, - сделал хуже, чем было, вконец озлил древнего. Нехристь, превративший освященный крест в бездельное украшение... Кощунство. К вере отцов равнодушный и к прародительской вере почтителен быть не может. Нельзя обороняться непонятым, нельзя!

А чем можно? Ножом? Может быть, подступившее уже чуть не вплотную чудище - не бог, а неведомый зверь из плоти и крови? Мало ли что может водиться в этих дремучих болотах. Может, пращуры творили своего Переплута с натуры? Зверь... А лик на стене? А грозившая с вечера кулачком крыса? Нет, не зверь это, не бывает зверей с железом в алчущей пасти. Значит, бессилен против него нож. А хоть бы и не так - все равно ведь нету его, ножа, он остался на полу возле их с Ксюшей ложа, не достать его... Так что, смерть?