Борис Крылов - Клипп

"... ветер, длинным холодным шарфом брызг, намотался на шею. Я медленно приблизился к известному бас-гитаристу - он тихо напевал, забыв о моем присутствии..."

"Возьми меня с собой!

Покажи, как плещется вода.

Дай послушать, как поют золотые рыбки,

Живущие на свободе, а не за кирпичными

стенами аквариума..."

- Что поем? - бодро спросил я, перейдя с письменных цитат на устную речь. Вейн поднял на меня спокойные, уверенные глаза, глаза человека, познавшего Истину, и ответил:

- Песню...

- Свою или Его?

- Ты спрашиваешь так, что можно поверить - не знаешь...

- А откуда мне знать?! - я пожал плечами.

- Стихи и музыка... конечно Тилла У. - и, после музыкальной паузы, разразился монологом: - Ты чувствуешь, как сегодня по-особенному страстно пахнет море?

"Небо впадает в море,

Море ласкает небо.

И чайки на горизонте, и..."

...и еще, и еще, и еще...

Я не верил собственным ушам: Вейн ревниво, как заботливый любовник, описывал достоинства своей Возлюбленной - Природы, которую год назад - в упор не видел! Мы дошли до того, что шутили на счет Молчуна, он, мол, появился с гитарой в руках прямо из утробы матери, доставив женщине незабываемое ощущение...

- Море, - улыбнулся он, потянул за рукав, - ты давно его не видел... А теперь - в путь, только за руль сяду я.

Устроившись на переднем сидении, Вейн приободрился, глаза запылали, как во время выступления. Молчун здорово чувствовал момент начала движения - стоунролл - будь то движение Зала или машины, ему без разницы. Требовалось задать направление, а скорость он мгновенно набирал сам.

Я вернулся в распаренное нутро бензоеда с явной неохотой. Машина резко сорвалась с места, опрокинув меня на заднем сидении. Тормоза жалобно завыли, вписывая "Медиум" в виражи. Я спрятал нос в книгу - разбиться, так хоть не зная "обочто-именно".

Тилл У. выплеснул на меня со страниц ощущения, возникшие минуту назад:

"Мы покинули берег моря,

Облизанные языками пены,

Наполненные мутью тинотемья..."

"Тилл У. - кудесник вокала, основоположник "живой" музыки, волшебник сцены! Больше того - он гений!".

С этих слов начиналось скромное послесловие. А далее:

"Тилла У. надо слушать "живьем", иначе его действие бесполезно для вас. На концерте его "живой" голос навсегда проникает в Вашу Душу. Вы покидаете Зал помолодевшими: надежды и мечты, сила и смелость, любовь и доброта - возвращены Вам!"

Я перелистнул страницу, не дочитав, и заглянул - очень хотелось узнать: кто так сладко расхваливает Тилла У. Заглянул и зажмурился, ослепленный, затряс головой. Бр-ррр!!! Изыди, Сатана! Под послесловием, в правом углу, стояла подпись критика, на дух не-пе-ре-но-сив-ше-го нашу музыку, будь то арт-рок, соул-рок, тем паче, хард-рок...

- Что с тобой? - Вейн остановил машину, повернулся.

- Как тебе это, а? - я показал ему подпись.

- Написано правильно... - Вейн пожал плечами.

- Но кем! Ты статьи его помнишь? Злобные укусы старого кобеля!

- Не кипятись, Влад, - улыбнулся Молчун.

- Что значит - не кипятись? Неоднократно сталкивался с ним в редакции...

- Ты? - удивился Вейн. - Никогда бы не подумал!

- Кто ж еще... - обиделся Влад В. и уткнулся в книгу, в ней еще буйствовало послесловие:

"Его потрясающая музыка удовлетворяет вкусы всех, начиная с трехлетнего ребенка и кончая девяностолетним старцем. Мужчины становятся мужественными, принципиальными, честными. Женщины - нежными и ласковыми. Иногда желание в них перехлестывает фарфоровые края чаши любви - но кому от этого хуже? Любовь - спасение от всех бед..."

Эй, мистер послесловец! А как быть с тем, что вы писали раньше? "Кто не со мной - тот против нас!" "Любовь - Зло, которое разрушает и душу и тело!" И еще: два, три, четыре и далее лет назад для вас существовал лишь один критерий оценки человека - возраст!

Я спешно закрыл Книгу, чувствуя, как внутри поднимается к горлу-злоба; пролистмул:

"Фантазии толпы меня манят,

Kill; iviin oi'iiinwmibix rn.iy.noii..."

И еще раз пролистнул, наугад:

"Граммофонное шипенье старой дамы,

Скрежет покореженной иглы..."

- Приехали, - объявил Вейн.

- Послушай! Неужели он мог это петь? - спросил я.

- Конечно. Он мог петь все.

"Разноцветной осенью я вхожу в лес.

...пытаюсь прикрепить их

Обратно к древу жизни:

Не получается они так и лежат

На земле - мертвые, но прекрасные".

- Он и это мог петь? Белые стихи под белую музыку?

Вейн кивнул.

- Ты идешь? - повторил Молчун.

- А... да, - и, толкнув дверцу, спросил: - Что с ним произошло?

- Он ушел.

- А когда он вернется, я встречусь с ним?

- Невозможно, - ответил Вейн, - он не вернется.

- Когда человек уходит туда, откуда не возвращаются... Что с ним случилось? Утонул? Разбился? Виски? Наркотики? мне было противно "давить" на Молчуна, но еще противней выглядеть полным идиотом. Прикидываться дурачком - одно, выглядеть - совсем другое, по крайней мере для меня. Люблю дурачить, но не терплю, когда дурачат, выставляют д...

- Ничего не случилось. Он просто-напросто ушел, - Вейн попытался выйти из машины, но я придержал его за локоть. Наши глаза встретились- мои вопрошающие, его прячущие - и я понял, что из Молчуна больше не иытянешь ни слива. Я отпустил локоть - Вейн резво выскочил на воздух. Еще одно ладно. Ладно, решил я, пусть Тилл У. ушел, если вам так хочется...

"Когда ты рядом - я жив.

Ты в сторону делаешь шаг - я мертв.

Обними меня, прижмись ко мне,

Мы ощутим дыхание жизни, любви..."

Опять знакомые слова. Не узнаешь, писатель? Память подводит. Как объяснить себе? Очень просто: мы все существа единого племени, наши чувства универсальны, наши стихи моноязычны. И все же...

- Эй, друг детства! - крикнул я. - Уважаемый мистер Вейн! Скажите, к чему вы меня стараетесь подготовить? К краю какой пропасти подталкиваете?

Но мистер Молчун, вместо ответа:

"... засунул руки в карманы и, неестественно выворачивая, с виду нормальные, не кривые ноги, поплюхал к служебному входу. Несмотря на внешнюю смехотворность походки, двигался он эффектно, а главное - эффективно. Я едва поспевал за ним. Стеклянная дверь с табличкой "Но! Стоп! Не входить!" оказалась ложным препятствием: мы играючи проникли внутрь вспотевшего от тумана здания, составленного, как из кубиков, из красных шершавых монолитных плит. Вейн кивнул дядьке, проснувшемуся от хлесткого дверного хлопка: швейцар открыл глаза, ущипнул козырек фуражки, дремавшей на его коленях, узнал Вейна, благожелательно прососал приветствие сквозь вставную челюсть и морщинисто растекся улыбкой. Левую ногу дядька хранил под стулом, а правая, тесьма на циркуле, упиралась в пол. Она-то и скакнула но паркету, вслед за Вейном, решив прошвырнуться. Дядька удивленно посмотрел на ногу, на меня, сообразил, что я тут ни при чем, мелко улыбнулся и тотчас же захрапел, оставив ногу пастись за пределами стула..."