Джон Варли - Тысячелетие

Мы направились в ресторан «У Антуана». Он был переполнен, а столик мы, естественно, заранее не заказали. Метрдотель заявил мне, что свободные места будут не раньше чем через сорок пять минут. Я полез за бумажником, надеясь позолотить ему ручку, и тут случилось чудо. Он посмотрел на Луизу.

По-моему, он просто не смог вынести мысли о том, что леди придется прозябать в вестибюле. Причем она даже бровью не повела; гипноз, должно быть. Как бы там ни было, но столик для нас нашелся мгновенно- у окна, с видом на залив.

У берега болталось на якоре множество промокших под дождем лодчонок- в общем, вид был замечательный. Я заказал двойной скотч со льдом, Луиза попросила то же самое. Мне это понравилось. Не понимаю людей, которым нравятся напитки, отдающие на вкус карамелью, да еще с бумажными зонтиками в бокале.

Меню было на французском языке. И что бы вы думали? Луиза говорила на нем, как истинная парижанка. Поэтому я предоставил ей право выбора, надеясь, что она не обременит меня улитками, угрями и прочими деликатесами.

Наши напитки прибыли со скоростью, приближающейся к скорости света. По глазам официанта я прочел, что Луиза одержала еще одну победу.

Кто-то заиграл на пианино. Луиза замерла, и я опять увидел этот взгляд. Она просмотрела банки данных и выбрала правильный ответ.

— «Как время идет», — сказала она.

— Твое здоровье, детка, — откликнулся я, поднимая бокал.

Она осушила свой до донышка. Я, наверное, выпялился.

— Мне необходимо расслабиться, — пояснила она.

Я махнул официанту. Он явно не сводил с Луизы взгляда; часть ее сияния, по-видимому, падала и на меня, поскольку бокал появился на столе моментально.

— Все правильно, — одобрил я. Мне и самому не мешало расслабиться, но я потягивал виски мелкими глоточками.

Луиза устроилась в кресле немного боком, закинув руку на спинку и вытянув под столом ноги. По-видимому, чувствовала она себя вполне уютно, а выглядела еще прекраснее, чем днем. Она склонила голову к плечу:

— Что-то не так?

— Все так. Все замечательно. Ты только не сердись, ладно? Я не могу этого не сказать: ты так красива, что я изо всех сил стараюсь не глазеть на тебя, раскрыв рот.

Она улыбнулась, продемонстрировав свои ямочки.

— Я просто не верю своему счастью. С чего вдруг фортуна так благосклонна ко мне?

Улыбка слегка потускнела.

— Как это понимать?

— Ну, видишь ли, только слепому не ясно, что я нашел в тебе. Но я себе голову сломал, пытаясь понять, что ты нашла во мне?

Она как-то вся подобралась, улыбка исчезла, сменившись хмурой гримаской.

— Боюсь, ты оскорбишься, сочтя это жалостью. Но ты выглядел одиноким и подавленным. Ты был похож на человека, которому нужен друг. Мне он тоже нужен, а друзей у меня нет. Я хотела выкинуть из головы все, чего насмотрелась за день, и решила, что тебе это тоже не помешает. Но если ты…

— Погоди минутку. Извини, я не хотел…

— Нет уж, дай мне закончить. Я не делала тебе никаких одолжений. И не жду ответных услуг. Я не репортер и не любительница катастроф. И моя благосклонность не имеет никакого отношения к фортуне. Я- это я, и если я приняла твое приглашение, то у меня были свои резоны. Я видела, как ты разделался с теми кретинами на пресс-конференции, я видела, как ты работаешь в поте лица, стараясь разгадать причины аварии, и мне захотелось узнать тебя поближе.

Она смерила меня холодным взглядом.

— Возможно, я ошиблась.

До сих пор мне и в голову не приходило, что она могла быть репортером. Но я не стал углубляться в раздумья. Я видел, что из-за своей подозрительности вот-вот потеряю нечто прекрасное.

— Не надо было мне этого говорить.

— Но ты сказал. — Она вздохнула и отвела взгляд. — Я, наверное, слишком уж сильно тебя отчитала.

— Я сам напросился.

— Сегодня был трудный день.

Луиза посмотрела на вторую порцию виски и заглотнула ее залпом. Я последовал ее примеру, надеясь, что она не переоценивает своих сил. Мало радости, если она надрызгается в стельку.

— Сколько тебе лет? — спросила она.

— А ты не любишь околичностей.

— Это экономит время.

— Мне сорок четыре.

— Бог ты мой! — сказала она. — Так ты волновался, не слишком ли я молода для тебя? Ты над этим ломал голову?

— Отчасти.

— Мне тридцать три. Тебе полегчало?

— Да. Я думал, тебе двадцать шесть.

Я слегка покривил душой. С первого взгляда я дал ей много меньше, потом- чуть больше. В среднем получалось двадцать шесть.

— Мне хотелось бы стереть последние несколько минут и начать все с начала, — сказал я ей.

— Я не против. — Она прикурила одну сигарету от другой. Это единственное, что мне в ней не нравилось, но нельзя иметь все сразу.

— Ты не ошиблась насчет меня. — Признание далось мне, вопреки ожиданиям, довольно легко. — Я одинок и подавлен. По крайней мере был. После встречи с тобой я чувствую себя гораздо лучше.

— Несмотря на кофе на коленях?

— Я имею в виду позже, на эскалаторе.

Она наклонилась над столом и коснулась моей руки.

— Я знаю, что ты имеешь в виду. Ненавижу аэропорты в чужих городах. Чувствуешь себя таким безликим и потерянным в толпе.

— Особенно в это время года.

— Да, верно. Все такие озабоченные. У выхода куда приятнее- там люди встречаются, радуются друг другу. А в зале ожидания я работать не люблю. Все спешат, все нервничают, и с компьютерами вечные накладки. То заказ на билеты куда-то запропастился, то еще что-нибудь… Да ты и сам знаешь.

Я похолодел. А что если она все-таки репортер?

— Когда меня послали из кассы в ангар, я почти обрадовалась, представляешь? То есть после того, конечно, как мне пообещали, что там не будет трупов.

Я молчал. Если она хочет кровожадных подробностей, самое время перейти к расспросам.

— Но мы ведь условились не говорить о работе, — сказала она. — Мне только хотелось бы понять, почему у человека, которому всего сорок четыре, такое грустное лицо.

— Я лепил его понемножку долгие годы. Но тебе это вряд ли будет интересно.

Именно об этом мы и проговорили до самого ужина: о моей жизни и тяжелых временах. Я пытался остановиться, но тщетно. Слава Богу, я хоть не плакался ей в жилетку, но что именно я плел после энного бокала, помню довольно смутно. Помню только, что о подробностях своей работы не распространялся, так что в каком-то смысле наш договор остался в силе. В основном я рассказывал ей о том, что работа делает со мной. И еще о том, как закончилась моя семейная жизнь. Как я просыпаюсь от страха перед падением с высоты. Как пробираюсь во сне по длинному темному туннелю, полному огненных вспышек.