Сергей Казменко - Нашествие

Мой документ ни в чем не убедил его просто потому, что он оправдывал поступки, которые в его глазах были недостойны человека. И я вдруг поймал себя на мысли, что завидую ему. Потому что в нем не было и не могло быть той ущербности, что позволила мне пережить этот день. Потому что он никогда не смог бы работать у Зигмунда.

Он не понял бы меня, даже если бы я смог рассказать ему все.

- Мы не можем вернуться, - сказал я ему. - Я обязан выполнить задание. И потом, мы все равно ничем не в силах им помочь. Поверь, если я вернусь, там станет значительно опаснее. Потому что целят в меня.

- Это вы интересно говорите, - сказал он, не глядя в мою сторону. Этим можно что угодно оправдать. Цель оправдывает средства, так получается? Но почему же тогда мы-то живы? - я ничего ему не ответил, и он продолжил: - Я же все видел - зачем вы лишили их связи в такое время? Зачем? Вы что, не могли спасти себя без этого? Вам что, нужно было, чтобы вместо вас погибали другие?

- Без этого они стали бы нас искать. Несмотря ни на что, они стали бы нас искать. Ты же знаешь, что так бы оно и было. Теперь они считают нас погибшими - а значит, у них больше шансов на спасение.

- Считают погибшими? Вы уверены в этом? - он нагнулся к пульту, попытался что-то сделать с сенсорной панелью, потом резко обернулся ко мне. - Верните мне управление! - заорал он вдруг так, что даже уши заложило, потом вскочил, замахнулся на меня кулаком и снова закричал, Верните мне управление!

Я даже не пошевелился. Сидел и спокойно смотрел на него. И молчал. Не потому, что знал заранее, что он не сможет ударить. Потому, что мне было безразлично. И он вдруг как-то обмяк, опустил руку и рухнул в кресло, закрыв лицо руками.

Потом, через несколько минут, он поднял голову и спросил меня - не своим, каким-то совершенно потерянным голосом:

- Почему вы можете ударить, а я - нет? Почему?

Я ничего не ответил. Я ничего не хотел отвечать. Я вообще ничего не хотел.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем он снова заговорил. Наверное, я опять забылся, и опять к действительности меня вернули его слова. На этот раз он не обращался ко мне, он говорил как бы сам с собой, едко, желчно, и лицо его - я хорошо видел это - было искажено какой-то презрительной гримасой.

- Академия называется, - говорил он. - Высшая инстанция. Теперь мне понятно, почему все к чертям катится. Почему кругом, куда ни глянь, невесть что творится, а по документам все гладко. Академия... Чего уж тут ждать, если вы так вот в своей Академии работаете. Тогда все понятно, - он повернулся в мою сторону и заговорил уже, глядя мне прямо в глаза. Хорошее задание - любой ценой спасти свою шкуру. Уцелеть, когда катастрофа надвигается, когда сами же вы в этом во всем виноваты. Пусть другие за все платят, так?

- Думай что хочешь, - спорить с ним мне не хотелось.

- Ну нет, не надейтесь. Я не думать буду, я буду говорить. И вы мне так просто, как Панкерту, рот не заткнете.

- Причем здесь Панкерт? - впервые удивился я. Откуда он знает Панкерта? Как он мог связать имя Панкерта с моим заданием? - Кто затыкал ему рот?

- Да вы же и затыкали. Вам же ведь это нужно было, чтобы он сидел себе тут тихо и не лез не в свои дела. Вы же всегда так устраиваете, чтобы такие, как он, вечно в виноватых ходили, чтобы и слова сказать не смели, чтобы сидели себе тихо и радовались, если их не трогают и работать им не мешают. Думаете, если его успокоили, так и меня успокоить сумеете? Ну не надейтесь!

- Слушай, ты, сопляк, - сказал я совершенно спокойно. Просто потому, наверное, что внутри у меня все кипело, и я боялся, что стоит мне хоть повысить голос, и я могу сорваться. Ведь нельзя же без конца бить и бить человека по больному, даже если человек этот дошел уже до того, что сам себя стал презирать. - Заткнись и слушай меня. Никто, слышишь ты, никто твоему Панкерту рта не затыкал. Оставь эту дурь при себе, чтобы я больше не слышал об этом. Потому хотя бы, что я здесь сейчас разговариваю с тобой, что мне пришлось сегодня сделать все это только из-за того, что я занят расследованием доклада, который твой Панкерт передал к нам в Академию. Понимаешь ты это?! - все-таки не выдержал и сорвался на крик я.

- Что? - спросил он тихим, совершенно изменившимся голосом, голосом бесконечно удивленного человека. - Какого доклада? Когда он мог вам его передать?

- Около двух месяцев назад.

Он смотрел на меня широко открытыми глазами и молчал. Так, будто ждал от меня еще какого-то ответа. Потом сказал:

- Этого не может быть.

- Почему?

- Потому что три с половиной месяца назад он погиб. Здесь. На моих глазах.

ЭПИЛОГ

По четвергам я обычно летал в Оронко. За годы моей жизни здесь все это превратилось в прочную привычку, и я по пальцам мог пересчитать случаи, когда мне не удавалось ей следовать. Я прилетел вскоре после полудня, когда Оронко кажется особенно пустынным и тихим, сажал свой флаер на крыше склада и загружал его продуктами и необходимыми вещами на предстоящую неделю. Я мог бы, конечно, не делать этого, воспользовавшись услугами Службы Доставки, но тогда пришлось бы признать, что истинной причиной моих еженедельных визитов было желание провести вечер в компании доктора Кастера и его жены, а мне почему-то даже себе самому не хотелось признаваться в том, насколько высоко ценил я возможность общения с ними.

Закончив дела на складе, я летел к набережной, сажал флаер на площадке перед "Феррико" - единственным кафе в Оронко, названным так в честь основателя поселка - поднимался на террасу и шел к самому дальнему от входа столику. Никто из завсегдатаев кафе не занимал этот столик по четвергам, а приезжих в Оронко в середине недели практически не бывало. Я садился лицом к озеру и заказывал чашечку кофе. Климат в Оронко на редкость однообразный, и даже в прохладный сезон, когда бывают и проливные дожди, и сильные ветры, к полудню все обычно заканчивается, небо очищается, и можно спокойно сидеть на открытой террасе, смотреть, как солнце постепенно опускается все ниже и ниже к воде, и ни о чем не думать. Однообразие совсем не угнетало меня. Наоборот, оно как бы создавало прочный фундамент моей жизни, и мне не хотелось ничего менять в устоявшемся ее укладе.

Доктор Кастер приходил обычно через час, иногда даже через полтора, если в клинике были какие-то неотложные дела. Никогда за все эти годы он не пришел первым, но лишь один раз он не пришел вообще - это в тот день, когда умер старый Мотульский. Я еще издали замечал Кастера на набережной и поднимал в знак приветствия руку. Он появлялся не со стороны клиники, потому что, даже если ему и случалось там задержаться, неизменно заскакивал домой за своими старинными, выточенными из настоящего дерева, шахматами. Нес он их всегда под мышкой левой руки без каких-либо особых предосторожностей и даже раза два на моей памяти ронял доску на землю и рассыпал фигуры. Это не значило, что он не ценил их - просто он считал, что старинная вещь живет лишь до тех пор, пока ей пользуются.