Владимир Круковер - Чужой из психушки (фрагмент)

— Слушай, — сказал я, — это ты с рекламой творишь? Не смешно, знаешь?

— Ты что, еврей? — спросил кот.

— Почему еврей? — смешался я.

— Вопросом на вопрос отвечаешь. Так кто это написал?

— Откуда я знаю.

— Лермонтов. Михаил Юрьевич. Герой нашего времени. Предисловие.

— Да ну! Здорово! Но ты ушел от ответа.

— И от бабушки ушел, и от дедушки ушел.

Кот спрыгнул на пол, сотворил миску с какой-то розовой кашицей и начал есть.

— Твоя миска на кухне, — сердито сказал я. — Что это за гадость ты ешь?

— Миска — понятие относительное, — оторвался Ыдыка Бе от еды, — это высоковитаминная смесь. У твоего кота небольшой авитаминоз. Неправильно его кормишь.

— Я ему даю овощи, не жрет.

— С детства надо было приучать. Я тебе напишу рецепт этой смеси, она пахнет привлекательно для кошек.

Я задумчиво посмотрел на Ыдыку Бе. Совершенно бесполезно с ним строить прямолинейный разговор. Псих он и есть псих. А тут еще инопланетный… Пойди разберись, что там у него в голове. И телепатии я лишен.

— Послушай, — неизвестно почему вспомнил я старый разговор, — ты говорил, что время неизменно. А как же практические эксперименты. Доказано, что в быстро летящем космическом корабле время течет медленней?

— Почему медленней? — вновь оторвался Бе от миски.

— Ну как, почему. Опыты ставили. На часах там меньше времени проходило, чем на контрольных, земных. И другие опыты были. Я не физик, подробно объяснить не могу.

— Корабельные часы показывали время в корабле. Земные — на земле. Естественно, что время разное. Время — величина постоянная, но по отношению к той вселенной, в которой оно существует. Корабль — отдельная вселенная со своим временем. На Солнце, например, время тоже отличается от земного. Да и твое личное время отличается от моего личного. Время постоянно для каждого мира и мирка. Сперва определи, какой мир ты имеешь в виду, потом спорь.

Я попытался осмыслить идею множество вселенных, миров и мирков. Ничего не получилось.

— Но часы-то одинаковые?… — задал я полувопрос.

— Разные, — тот час ответил Бе, — они меняются вместе с изменением мира, в который попадают. По часам в твоем мире наш разговор продолжается две минуты тридцать семь секунд, по моим — двенадцать секунд, по часам, расположенным на Солнце — две микросекунды. И это на вашем Солнце, а Солнц только в этой Галактике множество.

— Ты меня совершенно запутал, — сказал я, жалея, что вообще задал этот вопрос. — Ты лучше скажи, эту твою рекламу все видели, или только я один?

— Каждый видит то, что хочет увидеть, — сказал кот, забрал миску в зубы и ушел, задрав хвост, на кухню.

В голове появилось изображение плачущей мышки. Я возликовал, похоже, телепатия проснулась.

"Спасибо Бе", — подумал я в сторону кухни.

Мышка утерла слезы и засмеялась. Передо мной листик с четким шрифтом. Я подумал, что это пресловутый рецепт витаминизированной еды, но там были стихи.

Все дороги, да дороги…Вдоль дороги у рекиПоселилися бульдогиИ дрянные старики.Старики коренья сушат,А бульдоги берег рушат.Ни пройти там,Ни проехать:Не съедят — заговорят.Всему миру на потехуСтарики в реке сидят.Кофе пьют,Сухарь макаютВ речку, полную мальков,Ничего не понимаютВ сочинении стихов.А бульдоги вдоль дорогиЗастолбили все пути,Очень толстые бульдоги,Ни проехать, ни пройти.Старики коренья сушат,А бульдоги берег рушат.

— Ты что, Бе, — спросил я, радуясь восстановленному дару, — в поэзию ударился. Я тоже в детстве написал стихотворение, хочешь прочту?

Возникло изображение хотения. Я никогда не читал стихи телепатически, но ничего, получилось.

Вышел я на улицуИ увидел курицу.Я спросил у курицы:— Ты чего на улице?И сказала курица:— Я того на улице,— Что другие курицы— Тоже все на улице.

В голове возникло изображение молотка, превращающегося в кувалду. Похоже, Бе неплохо стал ориентироваться в людском обществе.

32. История господина Брикмана (Калининград, Народный суд)

В науке нет широкой, столбовой дороги. И только тот достигнет ее сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по ее каменистым тропам.

Если в коридоре воняет мышами, стулья для посетителей разномастные и пошарканные, двери скрипят, а в одной из комнат на стене герб России, — это значит, что вы попали в народный суд города Калининграда[32].

Тут все народное: и стулья, и мыши, и судьи, и подсудимые.

Когда-то профессор защищал докторскую диссертацию. Он остро помнит подсчет шаров — а ну, как черных окажется больше и его провалят. Ожидание было мучительным, профессор постарел тогда от переживаний. Но разве могут идти в сравнение те, жалкие потуги на переживания, по сравнению с тем, что профессор испытывал сейчас. Суд, народный и справедливый суд, последняя надежда избавиться от незаслуженного наказания!

Сегодняшнему дню предшествовало многое. Но все кошмары пребывания в тюрьме, в чужом и странном обществе, в чужом теле, наконец (хотя профессор не мог не признать, что молодое и крепкое тело Гоши имело перед его старым телом ряд преимуществ), смягчались надеждой на временность их существования. Профессор надеялся, что именно в суде он сможет доказать свою непричастность к преступлениям Гоши, что именно суд, в отличие от нахального следователя, сможет проанализировать все факты и признать профессора — профессором, пусть даже в иной оболочке.

Правда, тут у профессора возникали некоторые подозрения. Марксистское мышление Дормидона Исааковича напоминало ему, что сознание вторично. Следовательно, за материальные проступки материального объекта — Гошиного тела — ответственность должно нести оно же, а пребывание в данный момент в этом теле иного сознания не меняло его вины.

Но профессор старался не вдаваться в философские нюансы. Он считал себя, и вполне справедливо, иным человеком, ибо его сознание вселилось в преступное тело уже после совершения оным преступления. Профессор же во всех случаях был не более, чем жертвой. Причем, жертвой двойной. Ему даже вспомнилось зачем-то знаменитое сталинское "дети за родителей не отвечают". Он не знал, как эта цитата может ему помочь на суде, но на всякий случай держал ее в памяти.

Профессор вышел из "воронка" и Гошино тело уверенно пронесло его по скрипучим половицам народного суда. Конвоир отстегнул наручники, профессора усадили за невысокий загончик для подсудимых, зал наполнился скучающими бабками, любящими бесплатные развлечения, появились и люди знакомые, университетские, но Дормидон Исаакович сдержал себя, понимая, что выкрики грубого мужлана ничего не скажут коллегам, и сберегая энергию аргументов до заключительного боя за справедливость — до суда.